Блокада расстроила и деморализовала всех мингерцев. Она означала, что карантинные меры не принесли никакого результата и весь мир говорит теперь жителям вилайета Мингер: «Спасайтесь сами как хотите, а от нас держитесь подальше!» Православные греки, всегда видевшие в европейских и русских единоверцах своих защитников, убедились, что европейцы в первую очередь думают о себе. Но и у мусульман было такое чувство, будто Абдул-Хамид их бросил. Сразу же начали распространяться выдумки, способные смягчить горечь этой истины: султан уже направил на остров паром «Сухулет» с подмогой (медицинскими материалами, лекарствами и военными); смертность уже падает; англичане изобрели в Индии вакцину, с одного укола, как в случае с бешенством, излечивающую от чумы, но пока прячут ее за санитарными кордонами, чтобы выиграть время. Те горожане, что у себя дома говорили в основном по-мингерски и уважали текке и шейхов, были очень злы на англичан и французов. На Абдул-Хамида они зла не держали, понимая, что его принудили участвовать в блокаде.
Злость на христиан порой обращалась у приверженцев ислама в озлобление против османских чиновников, военных и губернатора. Почти все на острове разделяли чувство, которое можно было бы выразить такими словами: «После всего, что было сделано за последние пятьдесят лет в угоду Европе, после всех реформ, проведенных – отчасти под нажимом Европы, отчасти же вполне искренне – ради уравнения в правах христиан и мусульман, теперь, когда наш остров переживает тяжелые дни, европейцы, вместо того чтобы нам помочь, бросают Мингер на произвол судьбы». Люди, думавшие подобным образом, относились без малейшего пиетета к карантинным мерам и потому беспокоили губернатора больше, чем греки. С другой стороны, карантин, организация которого требовала взаимодействия между медиками, по большей части греками, и властями, сблизил образованных греков и образованных мусульман, обычно соприкасавшихся только в сфере государственного управления и коммерции. К тому же Греция мало того что не проявляла искренней озабоченности здоровьем говорящего по-гречески населения острова – губернатор не видел с ее стороны даже попыток извлечь из ситуации политическую выгоду.
Три дня лили дожди – те, что каждую весну питают корни растений и вливают жизненные силы во все живые существа, от улиток до сорок. Река Арказ вздулась, переполнилась, вымыла грязь с улиц и переулков, сделав воду в заливе мутной, густой, почти как буза[128], и желтоватой. Сами-паша подолгу смотрел из окна своего кабинета на море, которое вдали за крепостью обретало зеленовато-синий, а за Арабским маяком – лазоревый цвет, а потом вдруг снова припускал дождь, крепость скрывалась за его завесой, и губернатор, очнувшись, в сотый раз принимался ломать голову над главной проблемой.
«Если мы будем задействовать еще больше солдат Карантинного отряда, если станем отправлять еще больше людей в тюрьму и в изолятор, вспыхнет мятеж, – сказал он в один из тех дождливых дней доктору Нури. – Мы и так ежедневно сажаем в крепость по пятнадцать – двадцать человек – и тех, кто должен отсидеть в изоляторе, и преступников: воров, грабителей, бандитов, которые пользуются нынешними обстоятельствами».
Когда дожди прекратились, Сами-паша и доктор Нури стали каждый день минут по двадцать – двадцать пять ходить пешком по кварталам Чите, Герме и Кадирлер, сильнее всего пострадавшим от чумы. Их сопровождали охранники губернатора и колагасы с солдатами Карантинного отряда. Так они знакомились с положением дел в городе и своими глазами наблюдали за конфликтами и столкновениями на зачумленных улицах.
Пропахший лизолом Арказ был тих. Все деревья на обочинах, каменные изгороди, деревянные заборы и первые этажи домов солдаты обработали известью, так что порой Сами-паше казалось, будто он попал в какой-то другой город. Усиливало это ощущение и безлюдье. Больше двух человек кряду не попадалось. Глядя на город с моста Хамидийе, по которому в последние пять лет губернатор проезжал самое меньшее два-три раза в день, он вздрагивал при виде рынка, где позакрывалась половина лавок. И еще Сами-паше становилось не по себе, когда на глаза ему попадался сидящий на скалах у реки или на набережной и неподвижно глядящий на море безработный, или торговец, чью лавку закрыли, или притаившийся где-нибудь в уголке и словно бы чего-то ждущий незнакомец. Даже новый в городе человек сразу понял бы, что большинство его жителей прячутся по домам, за решетками, ставнями, эркерами и заборами, в окруженных надежными стенами комнатах. Девятнадцатого июня, в среду (день, когда умерло семнадцать человек), губернатор обратил внимание на то, что двери очень многих закрытых лавок заколочены досками. Некоторые из них после дезинфекции заколотили сами хозяева, чтобы внутрь не попали новые микробы (и воры). Однако многие меры, впопыхах принятые в первые дни карантина, теперь, через полтора месяца, не соблюдались, и каждый день возникали новые странные обстоятельства.
