Когда колокол собора Святой Троицы пробил час дня, колагасы вышел из отеля через кухонную дверь и направился в резиденцию губернатора. На площади Хамидийе, вокруг недостроенной башни с часами и даже в окрестностях моста, где всегда толпились праздношатающаяся публика и торговцы (в том числе полицейские агенты, надевшие личину цветочников и продавцов жареных каштанов), не было ни души. Проходя мимо почтамта, колагасы убедился, что поставленные им часовые все еще на посту. Глядя из сегодняшнего дня, мы не можем не ощущать, что с каждым шагом он все увереннее входил в историю.
В резиденцию губернатора колагасы вступил решительно и без колебаний, с тем чувством, какое испытывает шахматист, сделавший неожиданный, блестящий ход. Его сразу же пропустили в кабинет Сами-паши. Там уже был доктор Нури.
– Извольте объяснить, зачем вы это сделали, каковы ваши цели и как вы собираетесь исправлять ситуацию! – гневно выпалил губернатор. – Посреди эпидемии вы оставили остров без связи с внешним миром!
– Ваше превосходительство, вы много раз говорили, что если бы хоть два дня не получали телеграмм из Стамбула, то положили бы конец сопротивлению карантинным мерам.
– Это была просто шутка!
– Паша, – заговорил доктор Нури, – если вы прикажете, телеграфную связь можно восстановить за полдня, и мы продолжим получать распоряжения из Стамбула. А можно немного затянуть с починкой… И тогда, как вы и хотели, два дня никто не будет нам мешать.
– Нам и так никто не мешает… – проворчал Сами-паша и, повернувшись к колагасы, сказал: – Я беру вас под арест!
В кабинет вошли два охранника. Колагасы не оказал им ни малейшего сопротивления. Прежде чем его посадили в камеру на первом этаже здания, губернатор пообещал, что позаботится о его жене и ее братьях. То, как уверенно и бесстрашно держался колагасы, произвело на него впечатление.
Несомненно, неколебимое спокойствие колагасы объяснялось сознанием того, что его план успешно осуществлен. Взятие телеграфа, еще не получившее своего исторического названия, заронило в сердца людей надежду. В те дни страх добрался уже до всех, даже до презираемых европейцами «фаталистов» и субъектов, по бесчувственности своей и тупоумию раньше смеявшихся над чужой тревогой. Международная блокада и гибель пассажиров потопленной лодки вызвали у мингерцев ощущение, что их заперли на острове и оставили умирать. В былые времена, читая в газетах ужасные новости, они порой благодарили Аллаха за то, что живут на маленьком острове, вдали от всех бед, войн и катастроф большого мира. Теперь же это превратилось для них в проклятие.
Бледный свет, порой желтоватый, порой бесцветный, всегда появлявшийся над городом в середине июня, теперь вселял во всех такое чувство, будто они попали в какой-то уготованный для них одних ад. Чума словно бы притаилась там, наверху, в этой желтизне, и неотрывно наблюдала за жителями острова, без долгих раздумий выискивая, кого забрать себе.
Очень многие, убежденные в том, что чуму на остров завезли извне, искренне верили, что виновные в этом силы теперь стянули к Мингеру военные корабли и без всякого стеснения взяли остров в блокаду. Среди этих людей были и некоторые христиане.
Губернатор прежде всех уловил странные настроения, стремительно охватывающие население острова. Вскоре осведомители доложили ему, что имя арестованного колагасы теперь на устах у всех мусульманских лавочников и ремесленников, у вспыльчивых парней из Вавлы и Кадирлера и даже у греков, которые терпеть не могут его, губернатора.
В тот же день, когда они с доктором Нури встретились у эпидемиологической карты, тот сказал:
– Теперь никто вам не мешает.
В ответ Сами-паша поделился воспоминанием:
– Когда я был молод, мы одно время по вечерам, закончив дела по службе, встречались со сверстниками из канцелярии покойного Фахреддина-паши – его особняк был по соседству – и из бюро переводов, что располагалось на другой стороне улицы, и делились друг с другом мыслями о будущем нашей Родины. Во время одной такой беседы Неджми из Назилли предложил: «Давайте каждый расскажет, что он сделает для блага Отечества, если сегодня же станет великим визирем, то есть будет обладать всей полнотой власти».
– И что же вы сказали, паша?
– Поскольку среди нас наверняка были доносчики и осведомители, я, как и все, сначала долго восхвалял султана Абдул-Азиза, а потом, увы, сказал нечто весьма банальное и до сих пор жалею, что не придумал ничего умнее. Сказал, что буду придавать больше значения науке и образованию, что закрою медресе и открою университеты, как в Европе. А потом много лет размышлял, чего бы мне тогда следовало предложить интересного, увлекательного… Иногда так хочется покарать всех негодяев и мошенников! А порой зло берет, когда думаешь о муллах и шейхах, которые сводят на нет наши с вами усилия и фабрикуют бумажки, якобы спасающие от чумы. Много лет я злюсь на здешних консулов. Но знаете, теперь мне кажется, самое лучшее, что можно было бы сделать для этого острова, – разом выдворить отсюда всех христиан.
