Губернатор вдруг ощутил удивившую его самого уверенность и силу. Хладнокровно и иронично он спросил английского консула:
– И как же вы предлагаете нам поступить?
– Вчера я имел беседу с главой греческой общины Константиносом-эфенди… Лучше всего было бы, чтобы мусульмане и христиане Мингера, священники и ходжи выступили бы с совместным заявлением и, позабыв старые обиды, сообща справились бы с этой бедой. И еще, разумеется, нужно немедленно возобновить работу телеграфа…
– Эх, если бы все было так просто, как в ваших прекрасных мечтах! – вздохнул губернатор. – Давайте-ка кучер Зекерия свозит нас в самые зачумленные, самые смрадные кварталы, – возможно, вы поменяете свое мнение.
– О том, что в Чите в конце концов нашли трупы, которые отравляли воздух своим запахом, знает весь остров, – пожал плечами консул. – Но кто тут виноват? Так или иначе, отправиться с вами в инспекционную поездку – большая честь, паша.
Когда английский консул переходил с дружеского тона на преувеличенно вежливый, дипломатический, Сами-паша начинал подозревать, что британец плетет какие-то интриги против него, губернатора. Но на этот раз он был рад, что они вместе отправляются на прогулку по городу. Объяснив (излишне подробно) кучеру, каким путем на этот раз ехать в Чите, Сами-паша усадил месье Джорджа не напротив, а рядом с собой и открыл окна ландо.
По дороге к Новой мечети губернатор подивился, до чего пусто на улицах. Такое безлюдье навевало бы тоску и без всякой чумы.
Большинство лавок, тянущихся вдоль реки, были закрыты. На рынке работали несколько кузнечных мастерских и две парикмахерские, хотя никто уже не ходил бриться, кроме некоторых «фаталистов» преклонных лет. (Панайот в то утро свое заведение открывать не стал.) В первые дни службы солдаты Карантинного отряда хорошенько припугнули многих лавочников, и мусульман, и греков, которые не желали соблюдать предписанные меры, кое-кого отправили и в тюрьму, так что теперь большинство торговцев перестали приходить на рынок и открывать свои лавки. Губернатор поначалу пытался это исправить, распорядился закрывать лавки в соответствии с определенным протоколом, но протокол этот так и не разработали, а на рынке стало пусто и тихо.
В саду и на заставленном крысоловками первом этаже греческой школы усилиями доктора Никоса, греческой общины, чиновников городской управы и полиции открыли небольшой базар. Здесь под наблюдением врачей и усердно разбрызгивающих лизол пожарных продавали привезенные из-за города яйца, грецкие орехи, гранаты, сыр с травами, инжир, изюм и прочие признанные «безопасными» продукты. Губернатору хотелось, чтобы Джордж-бей увидел, как хорошо работает карантинный базар и как он полезен для людей, которые почти не выходят из дому и потому, не зная, где найти еду, едва не оказались на грани голода. Но консул сказал, что и так бывает здесь каждый день, поскольку на рынке проще всего понять, в каком состоянии сейчас горожане. К тому же храбрые торговцы, приезжавшие в город раз в неделю и каждый раз проходившие врачебный осмотр, удостоверявший, что у них нет повышенной температуры, рассказывали месье Джорджу, что происходит как на севере острова, так и в деревнях неподалеку от города. (Подозрительный Сами-паша подумал, уж не собирает ли консул информацию на случай высадки британских войск на севере.)
Бронированное ландо вернулось на Стамбульский проспект. Еще два месяца назад он был самым красочным и оживленным местом города, но сейчас здесь царила пустота. Транспортные агентства («Мессажери маритим», «Ллойд», «Томас Кук», «Пантелеймон», «Фрассине»), нотариальная контора Зенопулоса и фотоателье Ваньяса были открыты, но внутри – ни души. Проехав перекресток, рядом с лавкой умершего от чумы торговца каленым горохом Луки губернатор и английский консул увидели одетую в длинное черное платье бледную женщину-гречанку с маленьким сыном, который держал ее за руку. Заметив, что к ним приближается ландо, женщина (ее звали Галатия) на миг словно окаменела, а потом закрыла рукой глаза своему сыну, чтобы он не увидел губернаторскую карету. Впоследствии мальчик (Яннис Кисаннис), которому через сорок два года предстояло стать министром иностранных дел Греции и мишенью для множества обвинений в сотрудничестве с нацистами и измене Родине, напишет книгу ностальгических воспоминаний «То, что я видел» («Ta Viomata Mu»), в которой расскажет о своем детстве и с искренней убедительностью опишет эпидемию чумы 1901 года во всех ее ужасных подробностях.
