Заметим, что первая четверть XX века была временем беспрецедентно огромного количества пулевых ранений. Связано это с изобретением пулемета и одновременным расцветом такого явления, как национальная идея, которая до того воодушевляла влюбленных в свою Родину людей, что они, не задумываясь, бросались под эти самые пулеметы. Если верить медицинским справочникам той эпохи, рана Командующего Камиля не должна была привести к большой кровопотере, но случилось наоборот – по всей видимости, потому, что пуля повредила крупный кровеносный сосуд.
Еще не стемнело, когда Пакизе-султан вышла из задней комнаты и стала наблюдать за происходящим. Представшая ее глазам картина – распростертый на диване и весь залитый кровью офицер в османской военной форме, с медалью и орденом на груди, и лежащее рядом знамя – показалась ей очень романтичной, хотя она еще ничего не знала о замысле колагасы создать новое государство. О трупах в эпидемиологической комнате ей было известно. Запах пороха распространился по всему зданию. Пакизе-султан тоже хотелось проявить заботу о героическом офицере, оберегавшем их с мужем, но она не знала, как это сделать. По ее предложению было решено известить о случившемся жену и мать колагасы и пригласить их к раненому.
Когда на пороге показалась Зейнеп, Командующему Камилю снова затягивали повязку на руке (ее временно ослабили, чтобы не допустить гангрены). Увидев бледного, бессильно распростертого на диване мужа, Зейнеп тихо вскрикнула, упала перед ним на колени и обняла. Все, кто был рядом с колагасы, отошли подальше от супругов, а Пакизе-султан осталась стоять шагах в шести-семи от них. Этот момент она никогда не забудет.
Пакизе-султан, проведшая всю свою жизнь во дворцах, считала, что настоящая любовь – счастливое, глубокое и искреннее чувство близости между мужчиной и женщиной. По ее мнению, именно такое чувство связывало колагасы и Зейнеп. Было совершенно очевидно, что после сорока пяти дней замужества Зейнеп уже не мыслила себе жизни без колагасы Камиля. Полное изложение мыслей Пакизе-султан о любви основателя государства и его супруги, которое, не сомневаемся, войдет в школьные учебники истории, можно будет прочесть в ее письмах, каковые мы опубликуем после этого романа.
Расчувствовавшись, Пакизе-султан – осознанно или нет, не знаем – выразила поддержку тем, кто стремился отторгнуть Мингер от Османской империи.
– Поздравляю, Командующий! – сказала она. – Вы показали себя настоящим мингерцем.
– Да здравствует Мингер! – с трудом произнес в ответ колагасы.
Наблюдала Пакизе-султан и за тем, как Командующего Камиля переносили в бронированное ландо, прибывшее, чтобы отвезти раненого в гарнизон, где, по всеобщему мнению, было спокойнее и безопаснее. Вокруг столпились все чиновники губернаторской резиденции. Проблеск надежды на спасение и грядущее процветание сообщил всем оптимистический настрой, несмотря на ужас, пережитый во время перестрелки.
Сегодня каждому мингерцу знаком великолепный рисунок художника Таджеддина, который изображает бронированное ландо, едущее по пустынным улицам Арказа в ту ночь, что наступила после исторического дня, когда были провозглашены Свобода и Независимость. Место кучера на этом рисунке пусто. Дело в том, что через день чума поразит всех извозчиков, собиравшихся на своей обычной стоянке. Кучер Зекерия там не бывал и потому уберегся от заразы, однако, когда умерли четверо любимых всем городом пожилых, опытных и обходительных возниц, в Арказе невозможно стало нанять экипаж. Ландо, везущее колагасы сквозь ночь, горожане представляли себе без кучера, и художник Таджеддин запечатлел это всеобщее ощущение.
В день провозглашения Свободы и Независимости в Арказе умерло от чумы шестнадцать человек – немного меньше, чем в среднем умирало за день с начала эпидемии. Семеро смертей пришлось на кварталы Кофунья и Эйоклима. Той ночью, когда бронированное ландо с Командующим пробиралось в гарнизон по узкой улочке между этими двумя кварталами, соседи, пришедшие выразить соболезнование семье, в которой разом умерли отец и дочь, видели, как пламя факелов, укрепленных на экипаже, осветило все окрестности.
Тени людей, больных, воров, несчастных бродяг, вырастали на стенах, словно призраки. Харкающие кровью крысы, злые духи и тот человек, что смазывал краны общественных источников чумной жидкостью, в страхе бежали перед сиянием знамени, которое развевалось над ландо. Так, по крайней мере, рассказывали некоторые. Известие о революции вселило во всех надежду.
Следующий день бывший губернатор Сами-паша провел в своем кабинете, однако резких решений избегал, несмотря на все давление, которому подвергался, и многочисленные вопросы. Большую часть времени он наблюдал за тем, как убирают следы вчерашней схватки, а потом принял журналиста Манолиса.
– Я понимаю так, что если у нас наступила свобода, то и пресса теперь свободная? – дерзко спросил тот.
