– Вы знаете, что мы переживаем сейчас особенные дни, – перешел паша к заключительной части своей речи. – На наших глазах великая мингерская нация ведет борьбу не на жизнь, а на смерть – борьбу с чумой. И одновременно мы являемся свидетелями того, как мингерцы вступают в сонм цивилизованных народов. Наш предводитель на этом пути – Командующий Камиль. Я прошу вас утвердить мое предложение произвести его в чин генерала и присвоить ему титул паши. Предложение утверждено. Теперь я предлагаю кандидатуру Командующего Камиля-паши на должность президента Мингерской республики. Кто «за», прошу поднять руки. Командующий Камиль-паша избран первым президентом Мингерии. Это событие будет отмечено вечером двадцатью пятью пушечными выстрелами.
Сами-паша замолчал. Все смотрели на Командующего.
– Приношу свою величайшую благодарность многоуважаемому меджлису, представляющему мингерскую нацию, – торжественно, но с улыбкой заговорил Командующий Камиль, встав со своего места. – Мне тоже хотелось бы предложить одну статью для Конституции. Она должна быть в самом начале: «Языком Мингерии является мингерский – родной язык мингерской нации. Официальными языками государственного делопроизводства временно считаются турецкий и греческий».
Наступила тишина. Сами-паша заметно поскучнел.
– Браво! – воскликнул доктор Тасос и зааплодировал.
В Османской империи греческий язык не имел статуса официального, так что эта статья Конституции, несомненно, должна была поспособствовать поддержке нового независимого государства со стороны греческой части населения. Собрание, которое казалось всем сценой из какой-то сказки или сновидения, мгновенно перешло в плоскость прагматичных расчетов в духе Realpolitik[144], если уместно так выразиться. С другой стороны, было понятно, что в будущем греческому языку, как и турецкому, придется потесниться, чтобы мог развиваться мингерский. Но члены меджлиса, которых в тот момент больше всего волновала борьба с эпидемией, сочли мечту о мингерском как единственном языке острова совершенно несбыточной и не приняли ее всерьез. Если что и могло раздражать мусульман, так это, естественно, официальный статус греческого языка.
Командующий Камиль уловил беспокойство собравшихся на сей счет.
– Уже сотни лет все мы живем на нашем прекрасном острове в братском согласии, – сказал он. – А потому карантинные власти и государство должны быть подобны справедливому отцу, одинаково относящемуся к своим детям. Братское отношение друг к другу – первое условие для победы над чумой. – На несколько мгновений Командующий Камиль смолк, словно бы для того, чтобы собравшиеся поняли, что им предстоит услышать слова, которых они никогда не забудут. – Я – мингерец! И горжусь этим! Я счастлив считать себя достойным и равным членом братства народов мира. Однако я хочу, чтобы это братство народов, в свою очередь, уважало мой остров, мой Мингер, мой язык. Когда у меня родится сын, он, как и все на нашем острове, будет говорить дома по-мингерски. И предложенное мной решение мы принимаем потому, что не хотим, чтобы наши дети, пойдя в школу, стыдились того языка, на котором говорят дома, и не хотим, чтобы они его забывали. И еще для того мы принимаем это решение, чтобы мингерская нация не сгинула на глазах всего мира в борьбе с чумой.
Сегодня эти слова знают наизусть и порой со слезами на глазах повторяют все граждане Мингера, все учившиеся здесь в школе. Практически каждый житель острова с великой гордостью произносит: «Я – мингерец!», особенно когда встречается за границей с соотечественниками (тогда уж с улыбкой). Но никому не позволено, даже очень осторожно, говорить об одном очевидном противоречии в словах Командующего. Никто не осмеливается задаться вопросом, чем же языки, на которых сотни лет говорили наши жившие в братском согласии предки, – турецкий и греческий, даже итальянский и арабский – хуже мингерского? Из родившихся в 1901 году на Мингере детей по-мингерски дома говорил только каждый пятый; нельзя также сказать, что большинство росло, разговаривая на каком-то другом языке (греческом или турецком). К сожалению, Командующему Камилю не удалось договорить до конца свою необыкновенно возвышенную (хотя он к ней совсем не готовился) речь. Ему пришлось прерваться, когда один из секретарей, стоявших у стены, вдруг опустился на стул и, не в силах скрыть своих мучений, начал стонать и трястись в знакомой всем чумной лихорадке.
В полдень, когда в зале заседаний еще продолжали обсуждать Конституцию, Сами-паша, быстро вжившийся в роль премьер-министра, прошел в свой кабинет и принялся за государственные дела.
