– Командующий Камиль-паша, – снова заговорил доктор Нури, – много и справедливо говорит об уважении всех народов мира к мингерской нации, о национальной чести и достоинстве. Однако, если мы продолжим упорно демонстрировать всему миру эти виселицы, мир сочтет мингерцев жестокой нацией, питающей нездоровый интерес к смертной казни.
– Когда французы сто лет назад отправляли на гильотину своего короля, богачей и каждого встречного и поперечного, это было хорошо, а когда мы наказываем остервенелых убийц и предателей Родины, саботирующих карантинные меры, это, видите ли, плохо… – пробурчал премьер-министр.
Однако слишком далеко пререкания не зашли, поскольку за два с половиной месяца Сами-паша и доктор Нури прониклись друг к другу дружескими чувствами. Доктор Нури объяснил, что воро́ны и чайки, клюющие трупы и дохлых крыс, переносят чуму, хотя сами и не болеют. Премьер-министр несколько раз видел, как «его» ворона клюет глаза, уши и носы повешенных, и не мог взять в толк, почему огородных пугал вороны боятся, а покойников – нет.
Командующий Камиль-паша теперь отправлялся на прогулки по городу исключительно в сопровождении охраны и в разное время дня. По другим поводам он «Сплендид палас» больше не покидал и на карантинные совещания в Дом правительства не заглядывал. Каждый день после совещания к нему приходил (тоже с охраной) доктор Нури и докладывал обстановку. Через две недели после провозглашения Свободы и Независимости смертность не снизилась – напротив, возросла.
Докладывая о ситуации в городе, доктор Нури имел перед собой карту, оставшуюся с османских времен, не ту, что висела в эпидемиологической комнате, а ее копию. Карту раскладывали на великолепном столе из грецкого ореха, украшенном массивным подсвечником, который принесли из клуба при отеле. Первым делом доктор Нури показывал, где свирепствует чума, не отмечая при этом конкретных домов. Собственно говоря, о числе умерших главу государства и так дважды в день осведомлял вечно грустный секретарь, так что ничего нового он от доктора Нури не узнавал, равно как и не выдвигал никаких предложений относительно новых мер по борьбе с эпидемией.
Чиновники и консулы, наблюдавшие за событиями со стороны, находили правильным, что Командующий, в отличие от Сами-паши, предоставляет бороться с чумой врачам и работникам карантинной службы. Пока доктор Нури водил изящной рукой по карте, по кварталу Герме или проспекту Хамидийе, Командующий (как затем неодобрительно рассказывал доктор жене) размышлял о том, какие новые названия следует дать улицам и площадям. Например, площадь Вилайет он поначалу хотел переименовать в площадь Свободы, потом – в площадь Независимости (это было после казни Рамиза и его сообщников, когда вороны клевали трупы повешенных и все старались обходить площадь стороной), но в конце концов счел, что лучше всего будет назвать ее Мингерской. Проспекту Хамидийе, по мнению Командующего, следовало присвоить название Мингерский бульвар. Предложение Мазхара-эфенди дать бульвару имя Командующего Камиля-паши президент отверг, сказав, что никогда не позволит ничего подобного и навсегда останется человеком из народа. Потом прибавил: «Вот после моей смерти…»
Авторы официальной истории начального периода Мингерской республики указывают, что в чумные дни и ночи Командующий Камиль присвоил новые названия двумстам семидесяти девяти улицам, проспектам, площадям и мостам; для них эта цифра – предмет гордости. Дал президент имена и тем маленьким улочкам и крохотным площадям, которые до провозглашения Свободы и Независимости никак не назывались. Министр связи Димитрис-эфенди направо и налево рассказывал о том, до чего это важно и нужно с почтовой точки зрения, не забывая присовокупить, что новое государство сразу взялось за дело, до которого у османских властей все никак не доходили руки; и тут вдруг сначала его жена, а потом и он сам заразились чумой и попали в больницу Теодоропулоса. На этом процесс переименования временно застопорился (как раз когда приступили к пересмотру некоторых греческих названий), и Командующий Камиль задумался о создании специальной топонимической комиссии. Когда Димитрис-эфенди умер, Командующий приказал повесить в просторном вестибюле почтамта его большую фотографию (рядом со своей собственной). И сегодня, сто шестнадцать лет спустя, этот сделанный фотографом Ваньясом снимок висит на прежнем месте – яркое доказательство того, с какой любовью и почтением относятся мингерцы к своей истории.
