С наступлением темноты на улицах оставались лишь бандиты, обходящие пустые дома воры, сбежавшие от врачей больные и великое множество сумасшедших. Поэтому сторожа и полицейские задерживали любого, с кем сталкивались в ночное время, порой избивали, а если сажали в тюрьму, то на свободу выпускали не раньше чем дня через два.
Не желая пугать жену, доктор Нури ни словом не обмолвился о казни и трех трупах, висящих буквально за порогом. Благо их окна выходили не на площадь, а на крепость, порт и синее-пресинее море. Однако наступившая тишина подсказала Пакизе-султан: случилось что-то чрезвычайное. Безмолвие чумных ночей вспарывали пьяные вопли. Однажды под утро, мучась бессонницей, она осознала, что больше не слышит раздававшихся где-то поблизости криков петуха, прежде нередко ее будившего. Это было через два дня после казни. А вот успокоительный шорох морской воды, лизавшей песчаный берег даже в самую безветренную погоду, слышался очень хорошо. Еще в ночном безмолвии различались крики чаек, карканье ворон и лай собак. Тихо шуршали в траве ежи, змеи и лягушки. Подобно многим другим жителям Арказа, Пакизе-султан сквозь дрему ощущала их присутствие под окнами.
Годы заточения в дворцовом гареме приучили Пакизе-султан внимательно присматриваться к миру за окном, к траве, облакам, насекомым и птицам. Здесь ее внимание в особенности привлекала ворона, которая временами подлетала к окну. В детстве Пакизе-султан и ее сестры делили людей на тех, кто любит ворон, и тех, кто любит чаек. Ей самой нравились вольные, белые, изящные чайки, а шумных, сварливых и наглых ворон она недолюбливала, хотя и знала, что те умнее. Однако эту, как ей представлялось, «исполненную важности» ворону, которая каждый вечер прилетала к ее окну, Пакизе-султан полюбила и подолгу за ней наблюдала. А ворона, в свою очередь, подолгу наблюдала за тем, как Пакизе-султан пишет свои письма.
Перышки на большой голове вороны порой взблескивали на солнце. В отличие от своих товарок, она никогда не каркала грубым и старчески хриплым голосом, по большей части молчала. Перья у нее были частью черные как смоль, частью – серые, а лапы – темно-розовые, неприятного, на вкус Пакизе-султан, оттенка. Пока дочь султана писала письмо, ворона в полной неподвижности и словно бы с удивлением следила, как из-под кончика пера выходят чернильные буквы и складываются в слова. Казалось, она влюблена в Пакизе-султан. Едва в комнату входил доктор Нури, черная птица немедленно исчезала.
Но однажды она не улетела, как будто добивалась, чтобы доктор Нури на нее поглядел. А тот, увидев, каким влюбленным взглядом птица смотрит на его жену, хладнокровно сказал:
– А, это та самая ворона, что прилетает к окну Сами-паши!
– Нет, это, должно быть, другая, – возразила Пакизе-султан, почувствовав укол ревности.
Историю о воро́не Пакизе-султан рассказала в одном из своих писем лишь много позже – по той причине, что, хотя муж ее и получил пост министра в наскоро сформированном правительстве, она теперь понимала, что любое ее письмо прежде сестры прочтут другие.
Оставшись в одиночестве, третья дочь Мурада V надела чаршаф, вышла из комнаты, проследовала по второму этажу мимо широкой лестницы и колонн, окружающих внутренний двор, и, заметив выходящее на площадь окно, направилась к нему в надежде увидеть ворону Сами-паши. Однако вместо исполненной важности птицы взору ее предстали три виселицы и покачивающиеся на них трупы в белых балахонах. Пакизе-султан никогда прежде не видела повешенных, но сразу все поняла.
Так никого и не встретив по пути, Пакизе-султан вернулась в покои, где жила уже два с половиной месяца. Там ее вырвало. Сначала она решила, что беременна, но затем поняла, что это реакция организма на зрелище смерти, и заплакала. А потом внутренний голос подсказал ей, что ее печаль вызвана не только увиденным на площади, но и тем, что она уже так давно находится вдали от отца, сестер и Стамбула.
– Мне вас жаль! – сказала Пакизе-султан мужу, когда тот вернулся. – Вы скрыли от меня тот ужас, что творится прямо у нас под носом. Такого даже мой дядя не сотворил бы.
– Да, ваш дядя очень редко утверждает смертные приговоры, приходящие из вилайетов. Он даже Мидхату-паше заменил казнь пожизненным заключением. Однако именно он затем приказал убить пашу в таифской тюрьме.
– Я предпочла бы жить в Стамбуле, в вечном страхе перед дядей, чем в вилайете, которым управляет такой губернатор.
– Ваше высочество, – почтительно проговорил доктор Нури, – я очень хорошо понимаю, что вы скучаете по Стамбулу. Но сможем ли мы туда вернуться, даже когда чума закончится и карантин будет отменен? Для этого нам потребуется разрешение нашего бывшего охранника, нынешнего президента. Распоряжается здесь теперь не тот человек, которого вы назвали губернатором, а муж Зейнеп.
– В таком случае давайте сбежим. Увезите меня отсюда.
