– Сердцу не прикажешь, – ответил Сами-паша. – Шейх сердец Хамдуллах-эфенди всегда и во всем прав, теперь – тоже. Однако не забывайте, что сам Абдул-Хамид не смог предотвратить убийство Мидхата-паши. Кроме того, мой долг не завоевывать сердца таких людей, как высокочтимый шейх, а управлять кораблем государства и провести его сквозь бурю в безопасные воды. В черные дни порой бывает полезнее не привлекать сердца людей лаской, а устрашить их.
Сами-паша, словно рядовой чиновник, а не премьер-министр, проводил Ниметуллаха-эфенди до порога и попросил передать свое почтение шейху Хамдуллаху. На обратном пути у лестницы его встретил Мазхар-эфенди и сообщил, что фургон, который должен доставить осужденных из крепости на главную площадь, уже в пути. Палач Шакир пришел еще вечером и принялся тихо, даже смиренно пить предложенное ему вино. Сами-паша понимал, что даже если пойдет в свою спальню и ляжет, то не сможет уснуть, и потому вернулся в кабинет. Если бы он был у Марики, то до самого рассвета пил бы коньяк.
Трое осужденных совершили долгое омовение в крепостной мечети, встали на свой последний намаз. На главной площади под деревьями и на порогах лавок стояли охранники и полицейские, находящиеся под началом представителя новой власти Мазхара-эфенди, а также несколько чиновников, которых позвал Сами-паша, дабы те посмотрели на казнь и всем о ней рассказали. Пьяный палач долго возился, неумело связывая осужденным руки и натягивая на них белые рубахи смертников, сшитые его матерью, так что, когда все было готово к казни, уже рассвело, и полицейские перекрыли выходящие на площадь улицы. Впрочем, после того как чума выкосила извозчиков, в городе уже не было видно фаэтонов, да и настолько срочных дел, чтобы ездить в фаэтоне, у горожан не осталось. Низко нависшие над Арказом темные, зловещие тучи словно втянули в себя людей, и на улицах – и тех, где свирепствовала чума, и тех, где зараза присмирела, – не было ни души.
Несмотря на то что Мазхар-эфенди велел «начинать с главаря», палач по какой-то своей странной прихоти оставил Рамиза напоследок. Видя, что в последний момент его не помилуют, Рамиз крикнул: «Зейнеп!» (свидетели казни никогда не забудут этого вопля), покачнулся на узкой подставке, упал и задергался на веревке. Вскоре он умер и остался висеть неподвижно.
Виселицы были установлены прямо посредине бывшей площади Вилайет. (Сегодня там разбит цветник с мингерскими розами всевозможных оттенков, и большинство любителей современной истории острова не знают, что на этом месте когда-то для устрашения граждан висели тела казненных.) Если посмотреть от недостроенной часовой башни и даже от Новой мечети и парикмахерской Панайота, в конце длинного ряда лип, обрамляющих проспект Хамидийе, белели три пятна – висящие на площади Вилайет трупы.
Висели они три дня. Налетавший со стороны крепости южный ветер тихонько поворачивал покачивающиеся на толстых промасленных пеньковых веревках тела из стороны в сторону, теребил края черных штанов, торчащих из-под белых балахонов, и те, кто это видел, в самом деле пугались не на шутку, как и рассчитывал Сами-паша, и обещали сами себе, что будут старательнее соблюдать карантинные запреты. Написал об этом ужасающем зрелище только Яннис Кисаннис в своей книге «То, что я видел». Мальчик смотрел на белые пятна издалека, но его воображение сделало их еще более страшными, чем на самом деле. Мемуары Кисанниса содержат чрезвычайно ценные сведения, однако автор, увы, допускает враждебные выпады против турок и ислама, например пишет, что новая власть своей жестокостью ничем не уступала османской, для которой единственным орудием решения сложных проблем служила виселица.
Когда ветер стихал, в городе сильнее пахло смертью, гниющей плотью и жимолостью, а темными ночами на него наползала еще более глухая, чем прежде, чумная тишина. Люди, прячущиеся в своих домах, притаившиеся за запертыми дверями, говорили шепотом. Привычные звуки полностью исчезли: эхо не подхватывало гудки подходящих к острову пароходов; не было слышно шума судовых машин и грохота якорных цепей; не стучали колеса экипажей, фаэтонов и телег; не цокали подковы. В порту, рядом с отелями, на набережной и на Стамбульском проспекте не загорались фонари. Лодочники и искатели приключений перестали заглядывать в порт – им там нечего было делать, поскольку нелегальный вывоз людей с острова шел из скалистых бухт на севере. Полицейские рейды по текке, проведенные в последние несколько ночей, сильно напугали горожан. Почти никто уже не решался выходить из дому после наступления темноты. Из-за запертых дверей не доносились отзвуки оживленных, веселых голосов. Правда, кое-где щебетали и смеялись дети, но не так громко, как бывало раньше. Без азана и колокольного звона тишина стала невыразимо, неописуемо глубокой.
