Это был момент страшного одиночества. Люди на набережной – полагаем, около пяти сотен – с безжалостной ясностью ощутили, что последний пароход ушел и они остались на острове, во власти чумы. Некоторые семьи, поверив в ими же самими пущенные слухи, до утра ждали прихода новых кораблей. Другие остались ждать, потому что посреди ночи, в темноте им было сложно добраться до дому. Однако большинство, невзирая на темноту, тихо отправились по домам: кто в экипажах, а кому экипажей не хватило – пешим ходом. (Интересно, что в ту ночь никому не встретился человек с мешком, разбрасывающий дохлых крыс и разносящий по городу чуму.) Было начало мая, но ночь стояла холодная, зябкая, и ветер свистел в пустых домах.
Было уже за полночь, когда пароход «Персеполис», уходя прочь от острова, дал два свистка, и этот печальный, сиплый звук эхом отразился от скалистых гор Мингера. Сами-паша в это время сидел в своем кабинете – обсуждал с начальником тюрьмы и Мазхаром-эфенди подробности предстоящей казни шайки убийц. Губернатор еще не принял окончательного решения, поскольку казнь – в особенности казнь Рамиза, – совершенная без разрешения из Стамбула, должна была породить весьма серьезные политические проблемы. Речь зашла о воре Шакире из квартала Тузла, который согласился стать палачом. Однако, напомнил начальник Надзорного управления, полностью доверять Шакиру нельзя: он вечно пьян и может просто не прийти в тюрьму к часу казни – а деньги просит вперед.
– В таком случае позовите его завтра в крепость еще засветло, – распорядился Сами-паша, – и посадите в камеру. После полуночи угостите вином. Где он покупает выпивку?
В этот момент и прозвучал свисток «Персеполиса». Все трое встали и подошли к выходящему в сторону гавани большому окну. Огни парохода еще виднелись, но было ясно, что он уходит, и от этого на душу ложилась невыносимая тяжесть.
– Вот мы и остались лицом к лицу с чумой, – проговорил губернатор. – Совещание продолжим завтра.
Поскольку для участников разговора это внезапное решение Сами-паши не стало сюрпризом, они тут же, как ему и хотелось, оставили обсуждаемую тему и вышли из кабинета, заперев за собой дверь, но оставив керосиновую лампу гореть. Губернатор полагал, что освещенные до утра окна его кабинета в трудные времена убедят народ, будто власть бдит и днем и ночью, а если на него будет предпринято покушение, то убийцы не смогут его найти.
Услышав гудок «Персеполиса», Пакизе-султан и доктор Нури, подобно многим оставшимся дома горожанам, поспешили к окну и какое-то время любовались пейзажем, который для них был романтическим, а многих других людей в ту ночь наводил на мысли о смерти и одиночестве и вызвал в них странное чувство раскаяния. Город погрузился во тьму, видно было только крепость. Для Пакизе-султан растворяющиеся в бархатной ночной темноте корабельные огни служили знаком того, что они с мужем наконец-то остались наедине. Доктор Нури, как и все врачи, постоянно протирал дезинфицирующим раствором руки и шею, так что принести заразу не опасался. Отойдя от окна, счастливые супруги радостно предались любви; говоря так, мы выражаемся с приличествующей историкам сдержанностью.
Ближе к утру доктор Нури проснулся. До его слуха донеслись постукивания молотка и неразборчивые голоса двух человек. Он вскочил с постели. Одеваясь, доктор Нури любовался женой, которая спала сладким сном, и одновременно думал, что слухи оказались верны: губернатор и в самом деле собрался, ссылаясь на чрезвычайные обстоятельства, казнить Рамиза и еще двоих приговоренных без согласия Верховного суда в Стамбуле.
Провожаемый почтительными взглядами ночных часовых, доктор Нури спустился по лестнице и, повинуясь интуиции, направился во внутренний двор. Как правило, смертные приговоры приводились в исполнение во внутренних дворах государственных учреждений. Там тоже никого не было. Огромная овчарка, когда-то сидевшая на цепи рядом с кухней и вечно лаявшая по ночам, с началом эпидемии куда-то исчезла.
На площади было пусто; ни одной тени не шевелилось в темноте. Медленно проходя по колоннаде вокруг площади, доктор Нури чувствовал себя призраком. Казалось, он вот-вот кого-нибудь увидит, однако ночь уподобилась погруженной во тьму комнате, где есть всего два измерения; он шел, но никак не мог выбраться наружу, и только порой мимо безмолвно проплывали какие-нибудь поблекшие цветные пятна или тень дерева. Миновав объявления о карантине и закрытые ставни, он свернул с площади и надолго углубился в бесконечный лабиринт темных улиц чумного города.
