Прежде чем идти в тюрьму, губернатор захотел осмотреть двор, выделенный под изолятор для тех, кто мог заразиться чумой. Двор этот располагался в юго-восточной части крепости, обращенной к гавани. С противоположной стороны залива можно было рассмотреть запертых там людей. Изолятор находился довольно далеко от византийских и венецианских строений на юго-западе крепости, многие столетия служивших тюрьмой, и от Венецианской башни, с ее знаменитыми сырыми подвальными карцерами; с юга он граничил с возведенной при Слепом Мехмеде-паше янычарской казармой. Сидя за столом у себя в кабинете на противоположном берегу залива, Сами-паша мог разглядеть окна этого самого изящного здания крепости и запертых в изоляторе людей, от скуки вышедших посидеть на прибрежных скалах. Теперь же, в ночи, он мог взглянуть на это место с другой стороны и с более близкого расстояния.
Более половины попавших в изолятор были из мусульманских кварталов. Сюда доставляли тех, у кого дома кто-то умер, то есть тех, кто мог оказаться заразным. Большинство из них злились на то, что их увезли из дому и оторвали от близких, но все же пытались смириться, находя логическое оправдание тому, как с ними поступили. В первые пять дней карантина сюда привезли в общей сложности тридцать семь человек. Начальник тюрьмы рассказал Сами-паше, что поначалу «подозреваемые» были просто в ярости, но потом присмирели. Изолированных кормили тем же, что и заключенных, но Садреддин-эфенди просил выделить дополнительные средства на их питание.
Поднимаясь на второй этаж казармы, губернатор ощущал в темном пространстве за перилами лестницы прохладу моря. Все в этой крепости зарабатывали себе ревматизм. Знаменитый поэт-заика Саим из Синопа, что писал здесь сатирические стихи про султана Абдул-Меджида, за два месяца в Венецианской башне от ревматизма сошел с ума. Начальник тюрьмы сообщил, что постелей в изоляторе не хватает и потому большинство его обитателей спят по двое на одном матрасе. Пятнадцать дней назад, когда было найдено тело тюремщика Байрама, и губернатора, и Садреддина-эфенди очень обеспокоила возможность проникновения заразы в крепость, и они сделали все, что могли, дабы этому помешать.
Повсюду в крепости были расставлены крысоловки. Начальник тюрьмы постоянно сообщал о том, что попавшихся в ловушки крыс вытаскивают щипцами и отправляют в городскую управу. Но такого, чтобы крысы подыхали от чумы, как в городе, чтобы из носа и рта у них текла кровь, в крепости ни разу не видели. Один закованный в кандалы убийца лежит в жару, бредит, и время от времени его рвет, но его сокамерник, по всей видимости, здоров. Сами-паша подозревал, что блюющий наглец на самом деле не болен, а притворяется. Начальник тюрьмы тоже подумывал, не отправить ли негодяя на фалаку, чтобы тот признался, что здоров, но Садреддина-эфенди останавливало опасение, как бы тюремщики, проводящие экзекуцию, не подхватили заразу. «Если этот свирепый убийца в конце концов все-таки умрет от чумы, – подумал губернатор, – нужно, никому не показывая труп и не давая расползтись слухам о том, что в крепости чума, под покровом ночи бросить его в море. Интересно, сдохнут ли от чумы акулы, которые сожрут тело?»
Под звук собственных шагов они прошли по широкому двору между первой стеной крепости, построенной крестоносцами, и второй, внешней, венецианской кладки, к боковому входу в тюрьму.
Для начала Сами-паша подошел к двери в камеру номер два, где сидели бандиты и головорезы, совершившие тяжкие преступления. Здесь же отбывали наказание и двое осужденных за мятеж на паломничьей барже, отец и сын. Губернатор некоторое время глядел в глазок, как будто мог что-то различить в кромешной темноте камеры, и отошел от двери. Ему хотелось под каким-нибудь предлогом освободить отца с сыном; он тревожился, как бы с ними не случилось в тюрьме чего-нибудь плохого.
