Порой, когда Садреддин-эфенди очень уж жаловался на наглость старшего какой-нибудь из камер, чаша терпения Сами-паши переполнялась, он приказывал наказать негодяя в назидание прочим, и тот получал свою порцию побоев от тюремщиков. Но кто отдал этот приказ, заключенному было неизвестно. Затем его забирали из большой камеры – какие когда-то служили столовыми, оружейными складами или спальнями византийцам, крестоносцам и венецианцам – и сажали в одну из холодных, обращенных к морю каморок юго-западной тюремной башни, возвышающейся над прибрежными скалами. Эту высокую башню с толстыми стенами, построенную венецианцами и служившую им наблюдательным пунктом (ее так и называли – Венецианская), стали использовать как тюрьму только через сто семьдесят лет после возведения, первой из зданий крепости, и с тех пор она исправно несла эту службу вот уже четыре столетия, главным образом при османах. Большинство крепких телом узников башни, особенно тех, что сидели в карцерах нижнего этажа, вскоре делались хворыми, а пожилые, изможденные и болезненные через год-другой умирали. Окно относительно безопасной для здоровья камеры выходило в небольшой дворик. Заключенного, сидящего там, круглые сутки изводили крысы, тараканы и комары; он ощущал, что в каменных мешках вокруг него медленно умирают товарищи по несчастью, а по вечерам, на закате, наблюдал, как выводят на прогулку во дворик узников, скованных друг с другом тяжелыми цепями, словно в былые времена, и поневоле задумывался о том, что его положение может стать еще хуже.
Губернатор спустился к камере, в которой сидел главный редактор «Нео Ниси» Манолис. Ожидавший его визита тюремщик доложил, что допрос заключенного затянулся и теперь тот спит – притомился, видно. Отправляя Манолиса в крепость, Сами-паша приказал Садреддину-эфенди любой ценой выбить из наглого борзописца показания о том, кто надоумил его настрочить статью, где упоминалось Восстание на паломничьей барже. Губернатор не сомневался, что тот же самый человек (возможно, с сообщниками) подговорил на преступление и убийцу Бонковского. Однако он не делился своими подозрениями с этим мечтателем, доктором Нури, который вознамерился найти душегуба, ломая голову над никому не нужными подробностями. Ему вообще не хотелось, чтобы кто-нибудь пронюхал про его приказ применить пытки к журналисту греческой газеты. Он сам презирал тех высших чиновников Османской империи, которые, перекладывая грязные делишки на служак рангом пониже, делали вид, будто знать не знают о происходящем, и выставляли себя европеизированными и просвещенными государственными деятелями. Причем те, кто выполнял их гнусные распоряжения, всегда упорно и искренне отрицали, что приказ получен с самого верха. Вот как Абдул-Хамид расправился с великим визирем Мидхатом-пашой, одним из самых талантливых и прогрессивных сановников империи, напрямую причастным к смещению с трона его старшего брата и возведению на престол его самого: сначала заточил в таифскую тюрьму, а потом велел задушить, но дело было обставлено таким манером, что установить исполнителей не представлялось возможным. Сами-паша видел немало глупых и наивных османских чиновников, которые искренне почитали Мидхата-пашу как сторонника реформ и парламентской монархии, но при этом не могли поверить, что его убили по приказу султана.
В одной из камер, куда губернатор помещал тех, кого не хотел сразу подвергать истязаниям (подозреваемых в связях с Грецией членов разбойничьих шаек или журналистов), сидел, кроме Манолиса, еще один заключенный, его коллега Павли-бей. Этого арестовали за распространение слухов о чуме, а потом Сами-паша о нем забыл – ну, не то чтобы совсем забыл, а просто события развивались так быстро, что некогда было об этом Павли-бее подумать. Но сейчас о нем напомнил начальник тюрьмы.
Железная дверь с грохотом растворилась, и в камеру с фонарями в руках вошли два охранника.
– Паша… Ваше превосходительство… – послышался голос лежащего на соломенном тюфяке человека. – А ведь в городе и впрямь чума!
– Да, Павли-бей, это так. Потому я сюда и пришел. Выяснилось, что вы были правы. На острове объявлен карантин.
– Поздно, паша! Зараза проникла уже и в тюрьму, скоро все мы здесь перемрем.
– Не будьте таким пессимистом! Государство обо всем позаботится, все наладит.
– Это ведь вы меня сюда посадили за то, что я предупреждал об эпидемии. А теперь народ гибнет от чумы…
Тут Сами-паша напомнил журналисту, что в тюрьме тот оказался не потому, что написал правду, а потому, что ослушался его, губернатора.
– И не воображайте, будто теперь, когда выяснилось, что вы были правы, вас сразу выпустят, – сурово продолжал он. – Вас могут предать суду за измену Отечеству. Для того чтобы у меня появилась возможность этому помешать, вы должны будете помочь начальнику Надзорного управления Мазхару-эфенди.
– Ваш покорный слуга всегда был самым верным помощником властей вилайета и его величества.
