Хатидже и Фехиме, раньше сестры покинувшие отца и поселившиеся в гареме дворца Йылдыз, дружили с дочерьми Абдул-Хамида и успели немножко познакомиться с шехзаде. Вошедшие в брачный возраст представительницы Османской династии и прочие обитательницы гарема интересовались историями из жизни шехзаде (равно как и историями о сыновьях пашей и министров) и пересказывали друг другу ходившие о них сплетни. После так называемой отмены рабства[105] и начала реформирования дворца и гарема в западном духе будущие претенденты на трон уже не хотели, как это делалось столетиями, брать в жены доставленных с окраин империи невольниц, черкешенок и украинок, – теперь им нужны были девушки, обучившиеся в дворцовом гареме играть на фортепиано и читать по-французски изданные в Париже романы. Со своей стороны, получившие европейское образование, культурно развитые девушки находили этих капризных шехзаде глупыми, невоспитанными и необразованными. (Впрочем, даже в тот период «брачные союзы» между дочерьми султанов и шехзаде заключались очень редко.) Но дать шехзаде хорошее образование было непросто, ибо разве можно причинить боль человеку, который в будущем, возможно, взойдет на османский престол и станет халифом четырехсот миллионов мусульман? В то время в империи только-только осваивали умение добиваться послушания без побоев.
Старшие сестры Пакизе-султан часто рассказывали друг другу – обыкновенно с насмешкой, но иногда и с гневом – истории про шехзаде, которые, подобно им самим, многие годы проводили взаперти во дворце и не решались позвать их замуж из страха перед Абдул-Хамидом (так, по крайней мере, думали принцессы). Например, шехзаде Осман Джеляледдин-эфенди[106], седьмой в очереди на трон, двадцать три года безвылазно просидел в своем особняке в Нишанташи, напряженно пытаясь понять, как «стать самим собой» (это казалось ему куда важнее, чем править империей), и в конце концов сошел с ума. Намного более близкий к трону шехзаде Махмуд Сейфеддин-эфенди двадцать восемь лет не выходил из своих покоев во дворце Чыраган, а потом как-то раз выбрался во внутренний двор, впервые в жизни увидел там овцу и закричал: «На помощь! Чудовище!» (По правде говоря, кое-кто рассказывал такую же историю про старшего брата Пакизе-султан, Мехмеда Селахаддина.) Чрезвычайным самодовольством отличался шехзаде Ахмед Низамеддин, который хотя и не имел даже призрачных шансов когда-либо занять трон, набрал у ростовщиков кучу денег, обещая в один прекрасный день вернуть все с лихвой; день этот все не наступал, ростовщики пожаловались султану, и тому пришлось сделать Ахмеду Низамеддину выговор. Самым неприятным и даже внушающим страх шехзаде был, несомненно, маленький Мехмед Бурханеддин-эфенди, тот самый, что в возрасте семи лет сочинил военно-морской марш «Бахрийе», четвертый и одно время самый любимый сын Абдул-Хамида, которого тот постоянно сажал рядом с собой в карету, когда ехал в мечеть на пятничную молитву. Хоть он и был намного моложе сестер Пакизе-султан, те всерьез боялись его жестоких шуток и грубых выходок, чувствуя, что отец одобряет колкие остроты сына. Мехмед Вахидеддин-эфенди, боязливый и ничем не примечательный человек, писал доносы на своих родных и двоюродных братьев, за что Абдул-Хамид дарил ему деньги, земли и особняки; через семнадцать лет ему предстояло сесть на трон и стать последним османским султаном. Чрезвычайно чувствительный и замкнутый Неджип Кемаледдин-эфенди очень любил искусство, но совершенно не интересовался женщинами. И было еще некоторое количество пугливых и подозрительных шехзаде, вроде Мехмеда Хамди или Ахмеда Решида, которые находились в самом конце очереди на трон и беспрепятственно могли разгуливать по Стамбулу, однако утверждали, что Абдул-Хамид установил за ними постоянную слежку. Даже эти шехзаде, чьи шансы взойти на престол стремились к нулю, опасались, что султан может их отравить, и никогда не покупали лекарств в аптеке при дворце Йылдыз.
– А вы заходили в эту аптеку? – поинтересовался дамат Нури.
– Я провела во дворце Йылдыз всего месяц до свадьбы. Мы редко выходили из наших покоев. К тому же во дворце была еще одна аптека, только для султана и для нас. Дело в том, что мой дядя тоже боялся, как бы его не отравили. Больше всего об этом знал, конечно, покойный Бонковский-паша, потому что именно он возглавлял эту особую аптеку, которую называл также лабораторией.
– Возможно, кое-что знает и аптекарь Никифорос! – оживился дамат Нури.
Расспросить Никифороса, друга юности Бонковского, удалось только ближе к полудню. Утром дамат Нури видел его вместе с другими врачами и фармацевтами в больнице Теодоропулоса, у постели доктора Илиаса. Тот порой поднимал голову с подушки и шептал: «Деспина!» – имя оставшейся в Стамбуле жены. Ему уже дали выпить противоядие, составленное общими усилиями всех врачей и фармацевтов, и, казалось, бедняге стало полегче.
Через пять минут паша и фармацевт встретились в аптеке Никифороса, в двух шагах от больницы. Дамат Нури сразу приступил к делу:
