Колено показывает мне сумку, напоминающую советскую авоську, только больше раза в три: ее она купила на
Я теряю самообладание и задаю грубый вопрос:
– Зачем тебе столько сумок, если у тебя нет денег?
Колено глубоко потрясена моей бестактностью. Сумки ей, конечно же, нужны, она же творческий работник, ей нужно каким-то образом себя выражать, разве нет?
Мне сразу делается стыдно, потому что я ведь еще совсем недавно рассуждала точно так же: я хорошо поработала, так почему бы мне в пятницу не выразить свою индивидуальность через пьянство в клубе и дикие танцы на столах, в субботу не выразить ее же через сон до вечера, а в воскресенье не прошвырнуться по магазинам в надежде на то, что там найдется блузочка, способная примирить меня с тем фактом, что завтра – понедельник?
Но Колено развивает совсем другую идею: чтобы деньги были, их надо все время тратить, потому что это создает пустоту (в космосе, на карточке, в желудке). А природа не терпит пустоты и сейчас же подкидывает тебе выгодную халтуру.
Приносят тирамису и панакоту. У меня наконец-то появляется случай блеснуть знаниями итальянского и объяснить Колену, что
Беседуем о том, где же лучше жить – в городе или в деревне. Под городом мы, естественно, имеем в виду Москву, а не какой-нибудь там Лондон, а под деревней – Триальду, а не какое-нибудь там Гиндукеево Самарской области. Колено выступает за деревню (в которой она никогда и не бывала), а я – за город, по которому страшно соскучилась.
– Вот смотри, – говорю я, ковыряя панакоту, которая почему-то похожа на мармелад, – ты ходишь в бассейн.
Колено гордо кивает.
– Когда ты в него ходишь?
– Ну… после работы, – неуверенно говорит она, не понимая, куда я клоню.
– Часа в два ночи, – уточняю я.
– Почему, иногда в час…
– А потом ужинаешь?
– Естественно, ужинаю! Не могу же я не есть после шести, если только к трем просыпаюсь!
Я рассказываю Колену, что круглосуточных бассейнов (а также супермаркетов, ресторанов, книжных) у нас в округе нет, и вообще ночью нет никаких занятий, даже поесть невозможно. Она смотрит на меня недоверчиво. Она же ездила в командировки и в Рим, и в Милан, и там очень даже кормили ночью… правда, дело было в пятизвездочных гостиницах.
– Ну хоть пиццу-то ночью привозят?
Я скорбно качаю головой. На Ленкином лице появляется сочувствие. Расписываю ужасы дальше: косметолога в деревне тоже нет (не только круглосуточного, а вообще), зубной за 100 километров. Зато есть скорпионы, светлячки, невидимые, но очень трескучие кузнечики, разноформатные мухи и охотящиеся на них пауки, а также мохнатые черви, которые испускают очень странный запах, если их напугать, так что приходится обращаться с ними деликатно. А однажды, когда я задремала в кресле перед камином, паук сплел сеть между мною и стеной!
Колено с отвращением передергивает плечами. Она не любит насекомых.
Я не в силах больше сдерживаться и вываливаю на нее все свои печали разом. Как я могла променять Москву на деревню?! Здесь – жизнь, здесь то, что я так люблю: и суши, и деньги, и сирень с черемухой.
Но подруга мудро напоминает мне, что месяц май бывает в Москве нечасто. Скоро начнется адская асфальтовая жара, а за ней дожди и грязь по колено, и машины будут обдавать пешеходов фонтаном серых брызг, а потом вся эта гавнезия застынет в плотную ледяную корку, присыпанную свежим снежком, и Москва встанет. Добраться куда бы то ни было можно будет только на метро, где тоже будут пробки из мокрых шуб. Пара вагонов не выдержит такой плотности населения, бах! – и взорвется. Но там уже снова будет месяц май не за горами.
