Чувство моря [litres] полностью

В конверте – пластинка. Дина укладывает ее на ладонь, чувствуя рукой и пальцами насыщенную и в то же время хрупкую тяжесть. Будто музыка настороженно сжалась и замерла в ожидании долгожданной минуты освобождения. Официантка бормочет, что эту пластинку принесли неделю назад. Какой-то человек, он велел передать ее девушке, которая придет во вторник и будет ждать, но никого не дождется. Больше официантка ничего не знает, тот человек приходил в другую смену, у них сегодня выходной. Дина кивает и вырывается из звенящего теплом кафе на холод пронизанной ветром улицы, тут же чувствуя несговорчивые пощечины щеками, ушами, лбом, и чуть зажмуривает слезящиеся глаза.

Растерянным и опустошенным призраком Дина медленно пробирается мимо приморских дач и вилл. Пересиливая встречный ветер, с непривычки запинается каблуками о щербины брусчатки. Не совсем понимает, куда теперь. И зачем вообще она здесь. Но, раз уж она все-таки приехала, раз поддалась на приглашение капитана, на странную, но убедительную команду Бабы Йоги, значит, надо дойти до моря. Несмотря на штормовое предупреждение. Несмотря на ураган. Чтобы хоть раз испытать этот выход к холодному растревоженному морю, вполне возможно, и вправду – единственный и правильный выход.

Голодный, обезумевший ветер-предвестник прорывается сквозь Дину, но у нее нечего отнять – ни тепла, ни аромата, ни прошлого, только боль от укола, привычно тянущая слева, где сердце. Расстроенная отсутствием капитана, все еще надеясь, что он с минуты на минуту окликнет ее со спины, Дина бочком движется по проулку. Взбесившийся с утра шквал пролетает ее насквозь, пронзает ее пустоту. Сначала она сжимает пластинку под мышкой. Потом прижимает пластинку к груди, как маленький щит от ветра, и обеими руками обнимает музыку, которая там таится.

Медленно, невесомо, почти безвольно Дина движется вдоль каменных, кирпичных, деревянных оград, вслушиваясь в тишь притаившихся за ними вилл. Иногда, поддавшись любопытству, она приподнимается на цыпочках, подпрыгивает и заглядывает в чужие сады, успевая ухватить газоны, беседки, дровницы. Кое-где замечает качели. Пустую собачью будку. Тропинку, усыпанную гравием. Куст боярышника. Запертые ставни, глухие жалюзи, плотно зашторенные окна особняков сдерживают внутри выстуженное молчание, невозмутимое ожидание весны.

За низкой каменной оградой кладбища – черные кресты и поросшие лишайником надгробья. Дина подходит ближе, останавливается на ветру, щурится, чтобы рассмотреть даты на самом крайнем, испещренном трещинами памятнике. Иманд и Лилия. Фамилии – разные. Умерли с перерывом в два года, пятьдесят лет назад. Муж и жена. Брат и сестра. Тайные любовники, завещавшие, чтобы их похоронили вместе. Сколько ссор, сколько слез, сколько сладости. И все ради того, чтобы скелеты лежали рядом в стылой земле ранней весны. Чтобы навеки молчать вместе. Но многие так навсегда и остаются молчать в одиночку.