Чувство моря [litres] полностью

Справа под памятником из песчаника, под сырой подгнившей листвой, навсегда превратилась в одиночную тишину Анна. В двух шагах от нее, навечно лишенная языка и голоса, улыбки и взгляда, незнакомая Инга спит под громоздкой плитой из серого гранита, чуть завалившейся набок. Сжавшись на ветру, Дина раздумывает о смерти Инги. Иногда такие раздумья возле незнакомых могил действуют лучше любого обезболивающего и успокоительного. И вообще лучше любого лекарства. Тяжело прозревать пляску чужой смерти, но одновременно – отчасти утешительно думать о том, как однажды Инга споткнулась на пляже и уколола пятку левой ноги ржавым гвоздем. Начались эти странные ночные боли и судороги. А потом оказалось, что мизинчик совсем почернел. К осени Инга лишилась ноги ниже колена. После ампутации она несколько ночей выла волчицей в вечернее небо, вздыхала совой в темное ночное окно. Но прошло время, прекратились ночные кошмары, утихли фантомные боли, Инга совсем забыла, каково это – бегать и танцевать на двух ногах. Совсем перестала любить мужа. А он и вовсе перестал замечать ее. Так и жили два года, делая вид, что все у них как прежде. А потом, в одно сентябрьское утро, его просторная комната под крышей оказалась пустой. Будто его тоже ампутировали – безболезненно, беззвучно. Будто его никогда и не было в жизни Инги. И эти мерцающие, жгучие до слез искры воспоминаний теперь нужны, чтобы слегка заглушить беспокойство одинокой старухи, когда полуночный ветер звенит бубном листвы под балконом, когда ранним утром ширится ликование воробьиных свадеб в саду, за окном. Вскоре Инга затихла. Перестала говорить. Перестала улыбаться. Перестала выходить из дома. Ее смерть обнаружил страховой агент. Лицо покойницы отдавало неуловимой синью фарфора. Поседевшая, с тоненькой крысиной косичкой, без ноги, замолкнув навеки, она все равно казалась красивой. От нее щемило в груди не то жалостью, не то превосходством. Страховой агент поскорее зашторил окна во всей квартире, завесил зеркала синими и зелеными бархатными скатертями. А потом несколько часов хладнокровно рылся в шкатулках, в старушечьих комодах, в рассохшихся шифоньерах, вроде как измышляя себе что-нибудь на память об Инге и ее умершей красоте, а на самом деле разыскивая что-нибудь для безбедной и безоблачной жизни, ведь только это в конечном счете и имеет хоть какой-нибудь смысл.

Вдали кладбища, среди редких сосен, кустов можжевельника, безликой череды мраморных и каменных плит Дина неожиданно замечает возвышение, увенчанное большим черным крестом. Оно будто бы медленно выплывает из невидимого и нездешнего мира. Объявляется среди редких сосновых стволов. Является, являет себя – победоносно, торжественно. А потом из громоздкого креста как будто прорисовывается, проступает, выплавляется огромный якорь. Черный неподъемный якорь лежит на пригорке, сброшенный среди сосен и могил, обозначая чью-то окончательную стоянку. Вечный причал. Рассмотрев его, Дина отшатывается от ограды. Прибавляет шаг, почти бежит, стараясь ничего не подмечать, ни о чем не думать, не строить догадок насчет отсутствия капитана в кафе. Как всегда в последнее время, она и сейчас умело, уже привычно ускользает от назревающих подозрений, от злых предчувствий и сопутствующей боли, попросту не позволяя им кричать во весь голос. Она снова предпочитает обороняться утешительными и неправдоподобными догадками. Без восклицательных знаков, без многоточий. Вроде того, что капитан просто перепутал дни. Забыл об этой их странной встрече из-за приступа. Жена срочно повезла его на обследование в столичную больницу, на гастроскопию и ЭКГ. А он решил не звонить, не предупредил, что планы изменились. К тому же из-за урагана сейчас повсюду перебои мобильной связи и мало у кого работает городской телефон.