Чувство моря [litres] полностью

На пустынном берегу чернеет человек в штормовке с накинутым на голову капюшоном. Кажется, что он стоит под стеклянным колпаком, совершенно не чувствуя ветер и его пронизывающий холод. Не замечая ничего вокруг, не оглядываясь по сторонам, человек смотрит на беспокойное море, все яростней, все несговорчивей нагоняющее волну за волной. Изредка человек прикладывает руку козырьком ко лбу, сосредоточенно щурится на горизонт. Но там пусто. Ни корабля. Ни баржи. Все суда задержали в портах из-за угрозы урагана. Только сверкает черным серебром, только лучится радугой вдали полоса, разделяющая море и небо. Повернувшись боком к ветру, Дина кое-как проходит мимо, стараясь быть незаметной и бесшумной, чтобы ни вздохом, ни хрустом шага не потревожить это пристальное наблюдение за морем. Но человек в штормовке неожиданно окликает ее. И устремляется за ней вдогонку, что-то выкрикивая в спину. Сильная хромота и скрип выдают, что вместо правой ноги у него протез. Прислушавшись к его бормотанию, отделив выкрики и шепот от неистового речитатива волн, Дина узнает, что некоторые хитроумные люди в городке используют ветер по своему усмотрению.

– Ни перед кем не оправдываются, просто ловят его, – воодушевленно рассказывает человек в штормовке. – Ловят и употребляют для своих нужд. Кому как вздумается. Весной, прямо тут, между волнами и небом, трепыхается оранжевое крыло, к нему привязан парень, он носится на лыжах по морю или прыгает по волнам. Говорят, что он – юрист, приезжает каждую весну к нам сюда, специально за ветром. А летом вся бухта – в парусах. Скользят они на своих досках, чтобы забыться морем. Или чтобы ненадолго себя потерять среди волн. А потом найти себя снова – только немного другим. Осенью и весной приезжает знаменитый океанолог, или как-то по-другому он называется, сейчас не вспомню. Говорят, известный ученый, наблюдает в наших краях чаек. Изучает их разновидности по каким-то крапинкам на крыльях и на голове. Видел своими глазами – у подножия вон той Сварливой скалы светило науки прыгает по валунам с биноклем, фотоаппаратом и треногой. У него есть синий флажок в белую полоску, чтобы определять направление самого сильного из местных ветров. Это тот ветер, который сейчас пересилил и перехитрил все остальные. Это он не дает нам с тобой поговорить и уносит к прибрежным дюнам слова. Между прочим, красавица, ветер тебе так лицо исхлестал, что завтра будет больно умываться и даже смеяться. А все же ты – странная и непростая. Ты совсем не та, кем кажешься. В другой раз я бы на тебя очень-очень обиделся. А в этот раз, говорят, ураган обещает быть злостным и сильным, как никогда. Значит, хорошо, что ты приехала. Хорошо, что ты здесь. Спасибо тебе, кем бы ты ни была на самом деле.

Одноногий человек в штормовке еще долго что-то бормотал про угрозу урагана и про разных ловцов ветра из городка. И тогда Дине вдруг тоже захотелось по-своему использовать ветер. Подпрыгнуть изо всех сил, чтобы самый яростный морской шквал подхватил ее и понес над пустынным пляжем, над аллеей голых скрюченных кленов. Мимо тонкой тишины окраинного кладбища с большим черным якорем на возвышении. Мимо вилл и столетних особняков, молчащих за высокими изгородями среди яблонь и лип. Мимо героя трех войн, ждущего на пятиконечной площади свою возлюбленную, бывшую столичную поэтессу по прозвищу «мадемуазель Аморелла». Дине захотелось лететь над костелом из темно-красного кирпича, над пустырем возле детского парка, по которому бродит безутешное привидение Зоя, упрямо расследующая причины постигшего ее кораблекрушения. Дине захотелось, чтобы ветер нес ее на своих ледяных колючих крыльях над старым деревянным маяком, о котором рассказывал в письме капитан, чтобы ветер нес ее над обзорной площадкой, где, учуяв шторм, скрипит половицами и стонет продрогшая душа бывшего смотрителя по прозвищу Хорь. Дина вдруг признала, что ей сегодня не к кому лететь, поэтому она может отдать себя всю без остатка на волю самого сильного и упрямого из приморских шквалов. И покориться его воле.