Чувство моря [litres] полностью

Потом неизвестный художник увидел девушку с развевающимися каштановыми волосами. Она возникла из ниоткуда, она вспыхнула, как будто вырвалась с картины. Она бежала по набережной в разметавшемся на ветру синем пальто. В руке у нее был яркий изумрудный платок с бахромой. Неизвестный художник успел разглядеть ее профиль в тот самый момент, когда девушка приближалась к приземистому домику, над дверью которого поскрипывала и покачивалась на ветру вывеска в виде золоченого граммофона. Неизвестный художник замер, перестал замечать холод и ледяные хлесткие пощечины. В его выстуженной, опустевшей, чуть звенящей голове само собой пронеслось: «Странная и непростая». Он повторил это шепотом, медленно, с нарастающим ликованием. И почувствовал присутствие прямо здесь, совсем рядом, новой, незнакомой надежды. Будто луч солнца нечаянно проник сквозь выбитое окно в сумрак заброшенного дома, на мгновение осветив его стылую сизую тишь. Неизвестный художник вспомнил любимые рассказы тетки – о явлениях в городок незнакомцев. Он припомнил истории странных и таинственных незнакомцев, которыми так увлечены жители городка. Многие здесь верят, что перед ураганом святой старец Николай, чудотворец и защитник, является оберегать бухту и корабли от беды. В такие дни святой неожиданно возникает на улочках, появляется в переулках, бродит по набережной, приняв облик какого-нибудь странника. Неизвестный художник не сомневался, что сегодня таинственный незнакомец, дарующий надежду на спасение от урагана, – эта самая девушка с изумрудным платком в руке. Еще раз украдкой оглядев ее, разрумяненную от бега, с влажными волнистыми прядями, рассыпавшимися по синей шерсти пальто, он зажмурил глаза, стараясь ее запомнить. Потом надвинул на уши свою клетчатую фуражку, поуютнее закутался в шарф и бесстрашно отправился дальше по набережной, навстречу ветру, уверенный, что метеорологи ошиблись. И никакого урагана на этот раз не случится.

Ветер вдруг как будто и вправду начал слегка слабеть, устав от злости и бешенства последней недели. Продолжая прогулку, неизвестный художник вглядывался в беспокойное море. Долго спорил с ним, но потом все же признал, что помимо ужасающих пустот небытия, помимо распада, увядания и тлена в жизни иногда возможно и совершенно другое. В этой конечной жизни – размышлял на ходу неизвестный художник, – которая каждый день стремительно несется к ужасающей пропасти, иногда все же случаются крошечные инкрустированные вечности. Неожиданные. И такие милостивые. Быстротечная, ранящая и манящая любовная вечность. Вечность неотправленного письма. Вечность непроизнесенного слова. Вечность ждущего сквозь ночь. Вглядываясь в штормящее море, неизвестный художник раздумывал, а не посвятить ли ему новый цикл картин разным видам вечности, которые иногда становятся возможными и все же происходят с каждым, совсем рядом, повсюду вокруг.

Через некоторое время синяк горизонта как будто дрогнул, потом начал постепенно расплываться, оставляя после себя растрепанное, битое небо. Вскоре неизвестный художник уже был намерен сегодня же, сейчас же разыскать в городке, на улицах, в лицах эти крошечные и зыбкие вечности. Ему вспомнилось лицо вдовы, обрамленное черным кружевом платка. Бледное лицо одинокой, больше ничьей женщины. Он вспомнил, как оно просветлело, как оно прояснилось неделю назад, прямо здесь, на берегу. В тот миг больше ничья женщина смотрела на чаек и будто бы немного смирилась, уверенная в том, что в одной из них парит над морем душа ее капитана.

По пути домой неизвестный художник заметил ускользающий силуэт Зои, которая по-прежнему безутешно скиталась по пустырю рядом с детским парком. Окруженная вихрем дрожащих сиреневых снежинок, привидение Зоя всхлипывала и тихонько стонала, не в силах справиться с постигшим ее несчастьем. Неизвестный художник остановился и сумел разглядеть маленькую хрупкую вечность, окружающую это упрямое отчаяние неуловимым трепещущим светом.

По дороге назад он думал о том, что сегодня в чьем-нибудь сне канатоходцы снова будут идти по канату в закатных лучах солнца, обозначая своими осторожными шажками головокружительную вечность над дном ущелья. И женщина Улья будет осторожно ступать по канату, возвращаясь в сумерках в Тот поселок с соседней вершины. У нее на голове, как всегда, будет огромная шляпа, в которой живет рой диких пчел. Ее глаза будут закрыты. На ходу женщина Улья заново выдумает свой мир, в центре которого – холодное море, овеянное ледяными ветрами. Потому что холодное море – ее любимый вид вечности.