Мстиша зажмурилась до рези в глазах. Ратмир должен был рассказать ей, тогда эти недомолвки не сыграли бы на руку Шуляку, тогда бы Мстислава не чувствовала себя униженной и беспомощной.
Она открыла глаза и сделала глубокий вдох. Сколь оскорбительна и неприглядна ни была эта правда, она и теперь ничего не меняла. Мстиша вытянула правую руку, что пересекал уродливый пылающий след, и посмотрела на кольцо. Она должна закончить то, зачем пришла сюда. Ратмиру еще придется ответить на все ее вопросы, но прежде нужно исправить то, что она натворила.
Когда Мстиша решительно вошла в избу, из печного угла на нее удивленно зыркнула Незвана.
– Да, господин! – Мстиша выпрямилась, и ее звенящий голос отозвался в пустых кувшинах. – Я хочу вернуть своего мужа!
Она с вызовом смотрела на старика, вспоминая предостережение Сновида, и готовилась к худшему.
– Ну, что ж, – протянул Шуляк, задумчиво изучая ее лицо, – коли решилась, я препон чинить не стану. Есть средство, что поможет тебе вернуть мужу людской облик. – Волхв прищурился, и по его поджатым губам скользнула тень усмешки. – Вместо волчьей рубашки сладь ему человечью.
Мстиша растерянно нахмурилась. Она готовилась к тому, что старик заломит страшную цену и только потом согласится провести какой-нибудь жуткий, кровавый обряд. Но слова колдуна пробили брешь в ее решимости, и она лишь недоверчиво хлопала глазами.
– Что… Что это значит?
Шуляк хмыкнул.
– То и значит.
– Я… Я должна сшить ему рубашку?
– Да только не простую, а… – Он коротко оглядел ее и хохотнул: – Золотую.
Мстиша принялась лихорадочно соображать.
Точно следуя за мыслью, Мстислава рассеянно коснулась рукой убруса, скрывавшего венец толстых кос, и волхв расхохотался, наслаждаясь ее замешательством и медленно проступающей на лице догадкой.
Нет!
Мстиша резко отдернула руку.
Волосы, что она растила всю жизнь? Богатство, которого раз лишиться и никогда больше не нажить? Свою гордость и красу? Косы, которыми так нравилось играть Ратмиру? Тяжелый струящийся шелк, что она каждый вечер любовно перебирала гребнем? Красоту, что можно было подержать в руках?
– Нет! – крикнула Мстислава, даже не пытаясь скрыть ужаса, но колдун лишь пуще загоготал, а за спиной, как мышь из-под печки, подала писклявый голос гадкая девка.
– А говорила-то, – сквозь приступ смеха прокаркал Шуляк. – Слышь, Незванка? А говорила-то, любит!
Мстиша развернулась и ринулась вон. Она бежала обратно в лес, не заботясь о том, что вслед ей раздался новый взрыв хохота. Ноги вязли в рыхлом снеге и норовили подвернуться, один раз Мстислава даже упала, обидно и унизительно. Бежать в шубе было тяжело, и скоро пришлось перейти на шаг. Чем дальше она отходила от проклятой избушки, тем легче становилось на душе.
Мстиша отказывалась верить в слова Шуляка. Он нарочно дразнил ее глупой, бессмысленной выдумкой! Захотел испытать.
Что ж, вот и все испытание. Она сломалась на первом же препятствии. На пустяке.
Пустяке?!
Остричь волосы? Позорно, словно она гулящая девка, пойманная мужем с полюбовником, или обесчещенная рабыня! Она, княжья дочь! И где это видано – шить рубашку из волос! Да и как вообще подобное возможно?
Мстислава резко остановилась. На белоснежной тропинке, точно гроздь оброненных сойкой рябиновых ягод, рдели кровавые пятна. Волк не пришел к Шуляку. Где он? Что с ним? Удалось ли старику залечить его рану?
Нужно было переступить следы и идти дальше. Ведь она уже ушла. Тата всегда говорил, что из двух выборов правильным был тот, что труднее. Мстиша выбрала тот, что легче. Она сдалась. Она развернулась. Значит, Ратмиру никогда не стать человеком. Значит, надо просто забыть и жить дальше. Позволить Сновиду отвезти себя домой, в Медынь. Тата не рассердится, когда узнает всю правду. Пусть пошлет гонца и спросит у самого Любомира и Радонеги, где их сын! И
Мстислава стиснула зубы и, задрав голову повыше, чтобы не видеть цепочку кровавых следов, двинулась дальше.
Во всем виноваты они! Они хотели воспользоваться Мстишей и снять проклятие! Они вынудили ее выйти замуж за чудовище!
Горло свело подступившим всхлипом, и, не выдержав, Мстислава уронила лицо в руки и разрыдалась, перестав крепиться: горько, в голос. Ей было тошно и стыдно за себя. За свои мысли. За то, что она осмелилась, пусть даже только в собственной голове, очернить человека, лучше которого ей не доводилось встречать. Она видела от него одно добро. Ратмир ни разу не поступил бесчестно, ни разу не заставил сомневаться в себе, ни разу не воспользовался ее беспомощностью.
