Хорт подал знак, и его люди поставили перед княжной пару увесистых ларцов и откинули крышки. Мстиша безразлично скользнула по содержимому ленивым взглядом. В одном лоснились черные меховые шкурки соболей – пара сороков, не меньше; из другого показывалась шитая золотом червчатая объярь. Княжна кивнула, да так небрежно, что зазимцы невольно поджали губы и покосились на воеводу. Но Хорт невозмутимо сделал новый знак, и поднесли еще один ларчик, в котором поблескивали украшения, произведшие на Мстиславу такое же малое впечатление. Она небрежно взмахнула пальцами, и смиренно склонившая голову Векша тотчас кинулась, чтобы исполнить немой приказ и принять дары.
Но от волнения или по неловкости рука чернавки дрогнула, едва не опрокинув ларец. Ее спас зазимский воевода, успевший подставить ладони под тонкие пальцы девушки и поймать его. Векша вспыхнула так, словно кто-то раздул дремавший в загнетке уголь, и ответила Хорту полным отчаянной благодарности взглядом. На лице молодого воеводы затеплилась улыбка, совсем не похожая на ту, которой он только что одарил ее госпожу. Впрочем, Хорт тут же посуровел, будто опомнившись, где находится. Почтительно кивнув, он отступил на шаг от девушки, которая сделала то же самое, съежившись у правого плеча Мстиславы.
Княжна поклонилась, но от нее повеяло морозом.
– Благодарствую, воевода. Не обеднеет ли только Зазимье от щедростей княжича?
– Богатства нашей земли несметны, и, покуда князь Любомир правит своей вотчиной сильной и мудрой рукой, оно не оскудеет, – с почтением ответил Хорт. – Но главное сокровище Зазимья я зрею ныне пред собой. Позволь же мне поднести зарочье твоего жениха.
Мстислава с трудом скрепила себя, чтобы не выдать подступившего страха. В горле пересохло.
Чужеземец достал из-за пазухи крошечный платок алого шелка, и, уже заранее предвидя, что он скрывал, Мстиша из последних сил удерживалась, чтобы не попятиться. Парча на груди вмиг сделалась тесной, не давая дышать. Хотелось выбежать из гридницы, помчаться куда глаза глядят, только бы оказаться как можно дальше от зловещего гостя.
Хорт низко поклонился и с величайшим почтением протянул раскрытую ладонь.
Забыв о спесивости, Мстиша подала воеводе бледную дрожащую руку. Она молила богов, чтобы не свалиться без чувств под ноги ненавистному зазимцу.
Ладонь княжны была настолько холодна, что прикосновение Хорта обожгло. Улыбка исчезла с лица воеводы, когда, не поднимая очей на невесту Ратмира, он осторожно нанизал на ее тонкий палец крошечное, поблескивающее лазоревым самоцветом кольцо. Если бы Мстислава не тратила остатки воли на то, чтобы не упасть, она бы заметила, что и Хорт сухо сглотнул, прежде чем отвести взгляд от перстенька, окольцевавшего Мстишу не хуже крепкого ошейника.
Ее опущенные ресницы трепетали. Мстислава не могла заставить себя посмотреть на Хорта, сгорая от стыда, словно он только что не оказал ей величайшую честь, окончательно придав чин невесты, а прилюдно опростоволосил или распоясал. Точно читая в душе княжны, воевода до земли поклонился и отступил. И верно, стоило ему сделать шаг назад, дышать тут же стало чуточку легче.
В происходящее поспешила вмешаться Гостемила, учтивыми словами пытаясь сгладить холодность падчерицы. Она еще долго заливалась елейным голосом, вызывая сдержанные ответы Хорта, но Мстиша уже не слушала. Она до боли вонзилась зубами изнутри в нижнюю губу, думая лишь о том, как доберется до Осеченок, где ей не придется более выносить проклятого воеводишку. А самое главное, она никогда не увидит лица ненавистного суженого.
До отъезда оставалось несколько дней, и в женской половине стояла суматоха. Служанки набивали кипарисовые лари белой казной, перебирали шубы и телогреи, носились туда-сюда, без конца что-то пересчитывая и сверяя. Весь Верх гудел, словно растревоженная пчелиная борть, и, кажется, только одна виновница переполоха оставалась спокойной.
Мстислава давно уже собрала свою небольшую дорожную укладку и теперь, прислонившись к столбу гульбища, безучастно смотрела, как, высунув от усердия язык, дворовая девчонка через решето посыпает дорожку свежим песком.
Мстиша думала о том, что богатое приданое, доставшееся частью еще от матери и бабки, дареные наряды отца, золотое шитье, над которым она просидела столько часов в светлице, – все это пропадет. Сердце обливалось кровью, но обратного пути не было. Она успокаивала себя тем, что род Сновида, хотя и не чета княжескому, славился богатством, так что в обносках ходить не придется. И все равно мерзкий червячок грыз нутро Мстиши, ведь она понимала, что былого величия и славы ей уже не видать. Но разве жизнь подле л
