Мстиша снова вздохнула, перебирая жемчужины в косе. Другой ее печалью была свадьба. Мстислава до мельчайших подробностей помнила, как выдавали минувшей зимой Предславу. Как сестра, бледная, с неестественно алыми, будто яблоки на снегу, щеками и сверкающими ярче, чем изумрудные искорки в ее венце, глазами стояла рядом с Борятой, ошалевшим, пьяным от своего счастья, на одной половице, пока свахи связывали их руки полотенцем и просили Небесных Кузнецов «сковать свадебку». Как всю седмицу до обряда Предслава голосила, оплакивая з
Нет, ей не видать честной свадьбы. Не петь горьких песен. Не прощаться с подругами. Ей, княжеской дочери, придется стать самокруткой, принять на себя позор и осуждение.
Мстислава прикрыла веки, вспоминая, как билась Предслава на руках у мамок и подруг, как жалобно плакала:
Нет, отец никогда не простит ее. После такого Мстиславе не вымолить прощения, не бывать больше в Медыни. Никто не станет ждать ее в батюшкином саду.
Глаза Мстиши затуманились, и она в который раз опустила взгляд на дымчатый камень у себя на пальце. На солнце он блестел ярко и остро, словно голубая звездочка, а в покоях делался сероватым. Первым порывом княжны было скинуть ненавистный перстень, но что-то мешало ей. Замысливая предательство, она не имела права носить женихов дар, да Мстиша и не хотела хранить при себе хоть что-то, связывающее ее с Ратмиром. И все же она не снимала кольца – то ли из страха, то ли из желания подольше чувствовать себя честной.
– Ясочка моя, пора, – послышался ласковый голос Стояны.
Мстислава очнулась от своих дум и посмотрела на кормилицу, позади которой стояла верная Векша. Лицо челядинки было искажено затаенной мукой и тревогой, но княжна отмахнулась от докучливых мыслей. В конце концов, разве смысл жизни служанки не в том, чтобы покоряться желаниям и прихотям своей госпожи?
Завтра они отправятся в путь. Завтра Хорт, ненавистный Хорт приедет за ней в золоченом возке, чтобы умчать к постылому чуженину, навечно разлучить с родным гнездом, с Медынью, с татой. И нынче старая нянька звала ее, чтобы проститься с матушкой.
Княгиня покоилась в родовой усыпальнице в заповедных курганах. Добредя до заветного холмика, Мстиша села на начавшую желтеть траву и распустила узел вышитой серебром ширинки, в которую Стояна увязала блины. Когда-то в детстве это было ее любимым кушаньем, но после той, самой первой тризны княжна не могла выносить сдобного маслянистого запаха.
Мстислава положила ладонь на нагретую землю, когда вдруг без малейшего предупреждения из-за спины раздался надрывный плач Стояны. Она плакала и голосила про быструю речку, на берегу которой сидела сирота и просила людей обратать лучшего коня и натянуть каленую стрелу, чтобы заставить мать сыру землю расступиться и пробудить уснувшую вечным сном матушку. Старуха выла о горькой свадьбе и о том, что невесту некому было собрать и благословить, что, сколько бы ни старались помочь люди, земля не расступится, а мать не восстанет от смерти.
Когда нянька закончила, Мстислава уже лежала грудью на могиле и, судорожно сотрясаясь, рыдала. Все последние дни она крепилась, но причитания старухи вспороли невидимые путы на ее душе, позволяя накопившимся страхам, обиде и отчаянию найти выход. После короткой передышки Стояна продолжила петь про соловья, которого тоже отправили будить матушку, но та не могла проглянуть, потому что мурава проросла сквозь ее очи, и не могла ответить, потому что черная мга занесла ей уста. Но Мстислава уже не разбирала слов, содрогаясь и одновременно с каждым всхлипом освобождаясь из-под тяжелого гнета. Голос няни и ласковое прикосновение теплой руки преданной Векши, украдкой смахивающей слезу, вели ее, не давая сорваться в темную пучину.
В полузабытьи княжну привезли обратно в терем, где чернавки принялись отпаивать ее берёзовицей. Когда Мстислава, уложенная на лебяжью перину и укутанная в меха, пришла в себя, Стояна копошилась в углу, собирая свою невеликую укладку.
Давно пора было сказать старой няньке, что той придется остаться в Медыни, но Мстислава без конца откладывала неприятный разговор, и вот теперь отсрочивать стало некуда.
– Стояна, – позвала она, и ее голос от долгого лежания прорезала неловкая хрипота.
Старушка замерла, согнувшись над ларем, а потом резко, по-птичьи, вскинула голову.
– Ай проснулась, касаточка моя? – тяжело отдуваясь, проговорила она, с привычным обожанием глядя на воспитанницу.
Мстислава сглотнула предательский ком, вставший поперек горла.
