– Плохая компания? Алкоголь? Наркотики? – тоном прокурора вопрошает Светлана Антоновна, и в глазах ее мелькает даже какой-то интерес.
– Что? – я даже не сразу понимаю, о чём она меня спрашивает.
– Варвара Кирилловна, давайте будем откровенны друг с другом. Да, мне нужен педагог, и в отделе образования мне недвусмысленно намекнули, что они советуют принять на работу именно вас. Но мне хотелось бы знать, что за человек поступает под мое руководство. Поймите меня правильно – с одной стороны, я должна буду доверить вам наших ребятишек. С другой стороны, я, так или иначе, несу ответственность за наш педагогический коллектив. Наш детский дом в прошлом учебном году уже столкнулся со столькими проблемами, что, обжегшись на молоке, поневоле начинаешь дуть на воду. Может быть, вы слышали, что раньше в этих стенах мы держали детей до получения ими полного среднего образования, со следующего же учебного года нам ограничивают срок их пребывания здесь начальными классами.
Ее глаза еще больше темнеют, и мне даже кажется, что Туранская не удержится от слез. Но я ошибаюсь.
– Впрочем, вспоминать об этом сейчас ни к чему. Я только хотела вам объяснить, что не смогу принять вас на работу, если мне не будут ясны мотивы вашего поступка. И никакая протекция вам не поможет. Вы можете жаловаться тем людям, которые за Вас хлопотали, сколько угодно, но я умею быть твердой в своих решениях – даже если это чревато разногласиями с начальством. Я умею настоять на своем.
У меня едва не срывается с языка, что после того, как они проиграли сражение с областным министерством образования, эти слова звучат не очень убедительно. Но это – не лучший способ наладить с ней отношения, и я молчу.
На столе у Туранской звонит телефон, но она, даже не удосужившись узнать, кто звонит, поднимает и тут же быстро кладет трубку обратно. Кажется, это у нее в порядке вещей.
– Итак? – прядка волос соскальзывает Туранской на лоб, и она недовольно морщится (наверно, из-за того, что такая мелочь нарушает важность момента) и отводит ее за ухо.
И всё-таки нам приходится отвлечься от разговора – когда распахивается с грохотом дверь, и в кабинет вваливаются два одинаково подстриженных и одетых мальчонки лет пяти. Захлебываясь от возмущения, оба разом принимаются жаловаться.
– Светлана Тоновна, а Степка мне мяч не дает!
– А я сам играю!
– А ты уже сколько играешь? И давеча играл, и сейчас! А я ничуточки не играла! Так нечестно ведь, Светлана Тоновна?
Кажется, один из них – девочка!
В глазах у Туранской прыгает смешинка, но голос по-прежнему строг.
– Степан, ты почему не даешь Арине мяч?
– А она – девчонка, – выдает Степан железный аргумент. – Она в куклы должна играть.
– Не хочу в куклы! – шипит Арина.
– Тихо! – повышает голос Туранская, и ребятишки сразу затихают. – Давайте договоримся так – ты, Степан, сейчас дашь поиграть с мячом Арине. А сам, если захочешь, поиграешь вечером. А еще лучше, если вы будете играть вместе. Разве вы не знаете, что в мяч играют командой?
В кабинет опасливо заглядывает женщина средних лет – худенькая, с собранными в смешной хвостик волосами.
– Извините, Светлана Антоновна, не доглядела я за ними. Только на пять минут на кухню отлучилась, а их уже нет во дворе, а они уже тут.
Туранская ничего не говорит, только сводит брови над переносицей, а женщина принимается оправдываться еще пуще.
– Елизавета Аркадьевна вчера в Котлас уже уехала, а Тоня сегодня занедужила, нам с Зоей приходится со двора в спальню, из спальни на кухню бегать. С утра ни на минутку не присела.
Туранская кивает – дескать, ладно, понимаю, и женщина, схватив ребятишек за руки, выскальзывает за дверь.
– Итак? – возвращается Туранская к нашему разговору.
У меня было время подумать. И есть искушение соврать. Вернее, не соврать, а не сказать правды. Но я глубоко вздыхаю и отвечаю вопросом на вопрос:
– У вас должна была начать работу Валерия Веснянская?
Брови Туранской взмывают вверх. Кажется, именно брови и отвечают за выражение ее эмоций.
– Да, – она отвечает односложно.
– А вы знаете, что с ней произошло?
Туранская откладывает в сторону ручку, которую до того вертела в руках, и чуть подается вперед.
– Да, конечно, я несколько раз была у нее в больнице. Она попала под машину.
Я задерживаю дыхание – как перед погружением в воду. Потом выдыхаю:
– За рулем той машины была я.
В детстве, когда я признавалась в каком-нибудь нехорошем поступке, я всегда закрывала глаза – чтобы не видеть укора на лицах взрослых. Я закрываю их и сейчас – всего на несколько секунд, но закрываю.
– Ого! – Туранская откидывается назад и барабанит по столу пальцами. – Может быть, вы расскажете об этом поподробнее?
– О чем рассказать? – холодно осведомляюсь я. – О том, как она выскочила на дорогу, а я не успела затормозить? Или о том, как она лежала на обочине, а мы пытались вспомнить номер телефона «скорой»? Или о том, что она мне снится каждую ночь?
Туранская наливает в стакан воды из графина и протягивает стакан мне.
