Когда я довольно-таки нескромно сообщаю, что я отвезла дубленку Рите, ее голос становится еще теплее. Она интересуется делами в детском доме, и я рассказываю о воспитанниках и педагогах (о своем разговоре со Шваброй по поводу Сухондяевской, о малиновых (да-да, теперь уж малиновых!) волосах Палагуты, о Темке и новых питомцах, прибывших из Котласа).
Она говорит с горечью:
– Да, жаль, что так получилось.
Она не добавляет, чего ей жаль, но это и без слов понятно.
– Евгения Андреевна, а вам не хочется вернуться?
Я слышу в трубке хрипловатый смешок:
– В одну реку, Варвара Кирилловна, нельзя войти дважды. Это еще Гераклит сказал.
– Но вы бы остались в Солге, если бы знали, что детский дом не расформируют? Уверена, Туранская была бы рада. Сейчас тут работают почти сплошь новички – и я, и Зоя, и наш социальный педагог Лаптев.
Она отвечает после заметной паузы:
– Если бы знала – осталась бы. Да, собственно говоря, когда пришел приказ о реорганизации, а не о закрытии, я еще была в Солге. Можно было бы отказаться от работы в Архангельске, но тогда без работы в детском доме остался бы кто-то другой. А мне предложили хорошее место, неплохую зарплату – Светлана Антоновна столько хлопотала. Правда, потом оказалось, что некоторые наши воспитатели после такой нервотрепки предпочли разъехаться кто куда. Но, это уже другая история…
– Но, насколько я знаю, весь этот кавардак начался не просто так. Было письмо. Из Солги. В областное министерство образования. У вас же подруга там работает, Вы должны знать.
Она молчит. В шоке? Переваривает? Сомневается? Кому-кому, а именно ей Лера могла сказать про письмо.
– Какое письмо? – глухо спрашивает она.
Я терпеливо объясняю.
– Ерунда! – она отвергает мои доводы так резко, что мне становится обидно. – Милая девушка, вы идеализируете наших чиновников. Неужели вы, в самом деле, думаете, что они отреагировали бы так быстро на обычное, рядовое письмо? Вот если бы кто-то на прямой линии с Президентом эту идею озвучил – тогда да. А так – глупости!
– Но вы же можете это узнать наверняка! – настаиваю я. – У вас же подруга…
– Варенька (ничего, что я вас так, без отчества называю?), во-первых, моя подруга – не министр, а простой делопроизводитель в одном из отделов министерства. К тому же, в октябре она вышла замуж и уехала с мужем в Москву – на ПМЖ. Во-вторых, я не считаю нужным ворошить то, что уже не воротишь. Какой от этого толк? Восстанавливать Солгинский детский дом в прежнем формате никто не станет. Да, решение было необдуманным. Только кто из чиновников захочет в этом признаться? Тогда к чему все эти вопросы?
Ответа у меня нет. Я кладу трубку, чувствуя себя полной дурой.
Со станции до деревни я иду пешком. А что – погода хорошая, легкий морозец, снежок.
Метров за двести до перелеска, закрывающего наш детский дом от взоров направляющихся в сторону Котласа автомобилистов, различаю шум. Прибавляю шаг. Слышу собачий лай и детский крик. Бегу.
У высокого пня держат оборону два моих «метеора» – Степан Лисицын и Артем Тюхтин. Степан – впереди, с высоко поднятой рукой, в которой зажат то ли камень, то ли кирпич – сразу и не разберешь. Пальтишко у него расстегнулось, под ногами валяется шерстяной шарфик. Артемка – за его спиной – не то, что бледный, а будто даже позеленевший от страха.
Собака в нескольких шагах от них – огромный лабрадор – скалит клыки.
– Фу! – кричу я что есть мочи.
Собака породистая, команды понимать должна. Она едва удостаивает меня взглядом.
Оглядываюсь по сторонам в поисках хоть какой-нибудь палки. Ничего. Сдергиваю с плеча сумку, размахиваю ей изо всех сил. В голове одна мысль – нужно отвлечь псину, – чтобы ребята убежали.
Для них воспитатель – как былинный богатырь, который и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет. Они не знают, что я не такая. Что большинство из нас не такие. И хорошо, что не знают.
– Фу! Фу!
Это кричу уже не я, а высокий лысый мужик.
Собака отвлекается от нас на секунду, и я подскакиваю к своим ребятишкам.
– Что же у вас, мамаша, дети-то такие агрессивные? – он, кажется, из тех, для кого лучшая защита – нападение. – Разве можно в собачку кирпичи бросать?
У него сытое холеное лицо, на нем недешевая коричневая куртка. И собака у него тоже дорогая. Собака всё еще рычит – теперь уже защищает не только себя, но и хозяина.
– Почему ваша собака гуляет без намордника и поводка? – надеюсь, что мой голос не дрожит, и я не расплачусь сейчас, не проявлю слабость. Потому что я тоже сейчас защищаю не только себя.
Он нагло лыбится.
– Вот уж не знал, что собаке и в лесу намордник нужен.
Он из тех, для кого правила – пустой звук. Он сам себе авторитет. Впрочем, воспитывать его у меня нет никакого желания.
Я чеканю каждое слово:
– Вы находитесь на территории детского дома!
При словах «детский дом» он заметно напрягается и теряет к ссоре всякий интерес. Прицепляет к ошейнику собаки кожаный поводок.
– Извините, я не думал, что она убежит так далеко. Мы вышли из машины на минутку – до ближайших кустиков. А она услышала шорох в лесу и рванула, как сумасшедшая.
