– Но ему уже не первый раз плохо становится! – не отступаю я. – Может быть, обследование провести?
Ставрова начинает терять терпение – то ли от холода, то ли от нашей непонятливости.
– Какое еще обследование? Он, разве, жалуется на что? Он полгода назад медкомиссию проходил – все врачи признали здоровым. И по прежнему месту жительства он на учете в поликлинике не стоял.
– Может быть, его в город направить на обследование? Там, наверно, и оборудование лучше, и врачи. Лучше, чем в районной больнице.
– Чего это лучше? – обижается Ставрова за районных коллег. – А чего сразу не в Москву? В кремлевскую больницу?
Я сжимаю кулачки (варежки не надела!)
– Можно и в Москву! Если есть возможность, то в Москву даже лучше. Можете направить?
Она крутит пальцем у виска:
– Да если бы мы каждого больного в Москву направляли, там бы уже не протолкнуться было. Соображать надо маленько. Ладно, замерзла я с вами. Утром зайду.
И захлопывает дверь перед нашими заиндевевшими носами.
Нужно ли говорить, что ночую я в гостевой комнате и почти всю ночь не сплю, реагируя на каждый вздох Артема. А вот под утро засыпаю, и он встает с кровати первым. Я тоже вскакиваю.
– Артем, привет!
Он силится улыбнуться. Он так редко это делает, что я почти рада.
– Как ты себя чувствуешь? Голова болит?
Он кивает, делает несколько шагов и снова возвращается ко кровати.
– Ты полежи еще, ладно? Сейчас Элла Егоровна придет, температурку тебе смеряет, витаминку даст. А завтрак я тебе прямо сюда принесу, хочешь?
Он снова кивает.
Я укладываю его в постель, укрываю одеялом.
– Только ты не вставай, ладно?
В коридоре почти сталкиваюсь со Шваброй. По выражению ее лица понимаю – Ставрова уже нажаловалась (и когда только успела?)
– Варвара Кирилловна, разве у вас есть медицинское образование? – темные глаза ее за стеклами очков осуждающе поблескивают. – Я так и думала! Позвольте дать вам совет – каждый должен заниматься своим делом. Воспитатель – воспитывать, а фельдшер – лечить. Вы со мной не согласны? Нет, конечно, мы должны прислушиваться к жалобам детей и реагировать на них. Но я совершенно не понимаю, как можно навязывать опытному квалифицированному специалисту свое дилетантское мнение? И Элла Егоровна права – мальчика можно показать врачам районной больницы.
Не знаю, чего она ждет от меня – извинений или благодарности за совет. Скорее всего, ни того, ни другого. Но я все-таки стараюсь быть вежливой.
– Спасибо, Наталья Павловна. Я вас поняла. Но позвольте мне остаться при своем мнении. Хотя если направить ребенка в областную больницу напрямую местный фельдшер не может – хорошо, пусть направит его в районную больницу.
– Элла Егоровна считает, что сначала нужно понаблюдать за ним у нас в детском доме – может быть, паника преждевременна.
Я опять сжимаю кулаки (наверно, не помешает выучить несколько ударов!)
– Наталья Павловна! Если Ставрова не собирается направлять его в Вельск, то я считаю необходимым обсудить этот вопрос со Светланой Антоновной.
Швабра сразу взвивается, и становится еще более высокой (на цыпочки она, что ли, встает?)
– Варвара Кирилловна, у директора детского дома полным-полно других дел. Если Элла Егоровна сочтет необходимым обсудить этот вопрос со Светланой Павловной, она сделает это сама.
Я пожимаю плечами и направляюсь в сторону директорского кабинета.
– Варвара Кирилловна, вы меня не слышите?
Я останавливаюсь.
– Слышу. А можно мне тоже вас спросить: готовы вы взять на себя ответственность за оставление ребенка в опасности? Так это, кажется, называется на языке Уголовного кодекса?
Она заметно теряет свой пыл.
– Ну, что же – как знаете.
В кабинет Туранской мы заходим вместе. Говорю я одна. Дубровина сидит на дальнем стуле. Я не вижу ее лица, но чувствую неодобрение по ее тяжелым вздохам.
Светлана Антоновна неожиданно (хотя почему неожиданно?) поддерживает меня, а не Ставрову. Вызванная в кабинет Элла Егоровна даже не пытается спорить и покорно соглашается сопроводить Артемку в Вельск.
Ставрова и Артем (она – до крайности недовольная, он – со слезами на глазах) уезжают в Вельск, а к обеду снова пропадает Павлик Тимощук. На сей раз его исчезновение не становится для меня таким уж шоком. Надеюсь, он там же, где и обычно, – у бабушки. Я нервничаю чуть меньше, но все-таки нервничаю. И злюсь, конечно. Надо было еще прошлый раз объяснить его родственнице, что шестилетний ребенок не может разгуливать по деревне один. Вернее, если ребенок домашний, и родители считают это нормальным – то, пожалуйста. Но в детском доме правила – одни для всех.
Я знаю, что живет его бабуся на другом конце деревни – ближе к железнодорожной станции. Зовут ее Елизавета Никитична, она – пенсионерка. Это я еще тогда узнала, после первой отлучки Тимощука. Но дойти до желтого домика в три окошка (по Зоиному описанию) поленилась. Хотя Павлику внушение сделала, он даже заплакал. Но уже, наверно, забыл – раз снова пошел.
