– Наталья Павловна, на улице – мороз. А ей, как кормящей маме, нужно особенно бережно относиться к своему здоровью. Не думаю, что у нее есть деньги, чтобы купить себе что-то теплое. Впрочем, если Вы считаете, что я поступаю неправильно, и что Светлана Антоновна этого не одобрит, то я могу посоветоваться непосредственно с ней…
Швабра тут же идет на попятную.
– Нет, нет, зачем же? Я уверена, Светлана Антоновна не будет возражать.
Я стараюсь улыбнуться.
– Вот, и замечательно. А за совет – спасибо. Я постараюсь свои эмоции контролировать.
Она смотрит на меня с подозрением – ищет подвох в словах. Путь ищет.
С Сухондяевской мы договариваемся встретиться на улице Дзержинского перед торговым центром «Пассаж» в половине десятого. Магазин еще не открыт, народу на улице мало, и я издалека замечаю невысокую худенькую девчонку с детской коляской.
– Здравствуйте! Вы – Рита?
Личико у нее бледное, и накрашенные розовой помадой губы кажутся особенно яркими.
– Да! – она настороженно улыбается. – А вы – Варя?
Мы почти ровесницы, и по телефону я назвалась без отчества.
Я протягиваю ей пакет, она осторожно принимает его и тут же ставит на снег – дубленка тяжелая. Сама Рита одета в тонкую осеннюю курточку – изрядно поношенную. Из зимнего на ней только лыжные штаны на синтепоне. Сапожки, судя по всему, тоже демисезонные.
– Спасибо! – ее улыбка становится шире.
– Что же Вы сами за ней не приехали? Скоро морозы начнутся. Разве Вам можно в такой легкой курточке ходить?
Она запихивает пакет на полочку под коляской, и мы идем по тротуару к пятиэтажным кирпичным домам – в движении теплее.
– Я собиралась. Только пока беременная была, не хотела ехать, чтобы не расстраиваться – там бы опять скандал был. А когда Никитку родила, уже и некогда стало – я же не могу его на полдня оставить. А Сережа работает даже в выходные.
Лицо ее расцветает.
– Он много работает. Нам же деньги нужны. Только вы не подумайте, что я ему на шею села. Я тоже работаю – уборщицей в магазине. Хожу туда по вечерам, когда Сережа с работы приходит. Платят мало, но хоть Никитке на распашонки. А еще мы комнату мою сдаем. Мне же комнату выделили, когда я из детского дома выпустилась. А мы же у Сережиной мамы живем. Она у него хорошая, вы не подумайте, что раз она его в детский дом сдала, то плохая. Пьет она, конечно, но не часто. Обычно с пенсии. Несколько дней попьет, а потом – нормальный человек. Я, когда мне по магазинам пройтись надо, смело с ней Никитку оставляю. А за дубленку вам, правда, спасибо. Я так жалела, что ее в Солге оставила. Мне ее Евгения Андреевна подарила. Заболоцкая, вы знаете? Ой, как жалко, что она сейчас в детском доме не работает. Она – не то, что Швабра или Туранская. Она – человек. А у меня раньше никогда дубленок не было. Да и откуда?
Малыш подает голос из коляски, и Рита ускоряет шаг.
– Пойдемте, я вас чаем напою. Вы, наверно, тоже замерзли.
И хотя я не замерзла, от чая не отказываюсь.
В двухкомнатной квартире на пятом этаже – скромно, но чистенько. Мебели – минимум. Ни телевизора, ни компьютера не видно.
Рита усаживает меня на покрытый лоскутным одеялом диван.
– Вы подождите минутку, я Никиту в кроватку положу. Он, поди, еще час не проснется. Хотя на улице капризит часто. Наверно, холода не любит.
Рита приносит с кухни заварочный чайник, сахарницу и вазу с печеньем.
– Вы извините, угостить-то вас особо нечем. Хорошо хоть печенюшек Сережа вчера купил. А в теперь в Солге работаете, да?
Я киваю и отхлебываю горячий ароматный чай.
– Да, в Солге. Там сейчас много новичков.
Рита намазывает печенье сливочным маслом.
– Да, в прошлом году детский дом так штормило. Представляете – думали, ребят по всей области раскидают. Это же надо было додуматься!
Я внутренне напрягаюсь. Надеюсь, что только внутренне.
– А кто додумался-то? Я слышала – идея из самого детского дома и шла.
Она хмурится.
– Да ну! Это же надо такое придумать!
Но я как можно увереннее прибавляю:
– Письмо в министерство было – и именно из Солги. Правда, не знаю, от кого.
Рита трясет головой:
– Нет, правда, ерунда какая-то! Кому бы это понадобилось? Мы же там все как семья были.
Я улыбаюсь уже скептически. Она это замечает.
– Бывали у нас ссоры всякие. Так и в обычных семьях не без этого. Но чего же дело-то рушить? Ребят-то, знаете, как жалко?
С Кухаренко мы договорились встретиться в ресторане в двенадцать пятнадцать. А до ресторана еще доехать нужно.
Приходится говорить без обиняков:
– Может быть, кто-то настолько ненавидел Туранскую или воспитателей вообще, что о ребятах уже не думал?
На сей раз она соображает дольше. А когда, наконец, догадывается, о чем я, вся как-то сникает. Через минуту на смену апатии приходит агрессивность.
– Это вы на нас с Сережкой думаете, да? И приехали, может, из-за этого? А я-то думаю, чего это воспитатель сама вдруг мне дубленку привезла? Да подавитесь вы этой дубленкой!
Она бросается в прихожую и начинает запихивать обратно в пакет дубленку, которую полчаса назад оттуда достала. Руки у нее трясутся, губы дрожат. Я тоже выхожу из комнаты, беру у нее из рук дубленку и снова вешаю ее в шкаф.
