Ладно, Павлик – он ребенок, что с него спрашивать. Но бабушка-то его, взрослый человек, должна бы понимать. И вообще не ясно – почему при наличии бабушки ребенок живет в детском доме? Мать – алкоголичка, ладно. А бабка?
Словом, всю дорогу до желтого домика я накручиваю сама себя. А что? Имею право. Я за этих ребят отвечаю.
Вчера потеплело, снег подтаял, и дороги расквасились до такой степени, что перед кооперативным магазином вязнет даже проверенная «Нива» местного руководителя.
Тротуаров в деревне, понятное дело, нет – не то, что асфальтированных, но даже и деревянных. Летом вдоль дороги в траве протаптывают тропиночку, а зимой ходят прямо по проезжей части. И это – еще один довод в пользу того, что Павлик не должен гулять по деревне один.
Или вот – открытый колодец. Долго ли ребенку туда нырнуть? Заглянет из любопытства, кувырнется, и не заметит никто.
Я едва не прохожу мимо желтого домика. Да его и желтым-то трудно назвать – краска выцвела, облупилась.
Осторожно открываю калитку – нет ли собаки в огороде? Ступаю на ровненькие, очищенные от снега мосточки. Крыльцо тоже давно не крашено. Стучусь в крохотное покосившееся оконце.
– Да, да, заходьте!
Прохожу через веранду, через сени. В темноте с трудом нащупываю ручку обитой одеялом двери. Лицо опахивает теплом. В нос ударяет запах съестного (щей с кислой капустой?) и сохнущего белья.
Павлик сидит за столом у окна с большой глиняной кружкой в руках. Напротив него – старушка – загорелая и сморщенная, как сушеное яблоко.
Павлик с грохотом ставит кружку на стол – аж молоко расплескивается. Брызжет от радости слюной.
– Вавала Кииловна!
– Варвара, значит? – старушка тоже улыбается беззубым ртом. – Вот и ладно, садись исть с нами.
Я настроена на серьезный, отнюдь не дружеский разговор, но она уже достает из серванта чашку с блюдцем, тарелку.
– Не побрезгуйте.
И Павлик призывно машет рукой. Вздыхаю, сажусь на покрытую вязаным тряпичным ковриком табуретку. Бабуся суетится, выставляет на стол крынку с супом и большую тарелку с пирогами. С верхней полки достается ваза с конфетами.
Павлик сразу тянется за сладким.
– От ить экой! – она разрешает ему взять шоколадный батончик и отодвигает вазу на другой край стола. – Взараз съешь, а завтра цего исть будешь? – и поворачивается ко мне. – Уж экой привереда, дак и не сказать. Видано ли – желтыш уплетает, а от белыша нос воротит.
Я догадываюсь, что она про яйцо. Павлик и в нашей столовой действует таким же манером.
От щей я все-таки отказываюсь (только-только из-за стола), от каши – тоже. Елизавета Никитична наливает мне чаю.
– Пряники-то давнишны, еще летом в сельпо брала. Лучше печеное кушай. Шаньги-то на гольном молоке. А может, тебе молоцка ленуть? Пьешь козье-то? Ноне мало кто скотину держит – незацем – все в магазее купить можно, токо денежки имей. Для его вот держу, – кивает на сосущего конфету внука. – С соседкой одну козу на двоих держим. У ей тоже внуки есть.
Шанежка оказывается потрясающей – румяной и воздушной. Я не могу удержаться и тянусь за второй.
Елизавета Никитична подливает мне чай.
– Цай-то не жидок? Ноне девки-то крепкой не пьют – цвет лица блюдут.
Жуя хозяйкину выпечку, как-то не очень удобно высказывать претензии. И я молча доедаю шаньгу, допиваю чай и только после этого выдыхаю:
– Елизавета Никитична, Вы извините, конечно, но я к Вам ругаться пришла. Вы не обижайтесь, пожалуйста, но я считаю недопустимым то, что Павлик уходит к Вам из детского дома без спроса и идет по деревне один. Может быть, здесь считается это нормальным, но я, как воспитатель, несу за него ответственность и убедительно Вас прошу найти кого-то, кто мог бы за ним приходить.
Старушка выглядит такой дряхлой, что у меня язык не поворачивается предложить ей приходить в детский дом самой.
– Может быть, это могут делать ваши соседи?
Бабуся качает головой:
– Голубушка, да разве я сама не понимаю? Говорено ему было – без спросу никуды.
Павлик, чувствуя, какой оборот принимает дело, хватает пряник, ныряет под стол, пробирается к выходу.
– Вылазь, мазурик! Ну-ко вицу щас найду да березовой кашей накормлю. Слышь-ко, что баушка говорит?
Павлик готов удариться в рев.
– Возгри-то подотри, – и бабуся сама вытирает ему нос кончиком застиранного ситцевого фартука. – Перед Варварой Кирилловной-то не позорься. Вы не глядите, что он за пряник ухватился – не голодный он. До сладкого падуч шибко. Ковды пришел, и коклету смолотил, и картовину. Уж меня, старуху, не корите. А цто по деревне один бегает, так все тут так. Не в лесу – не заблудится.
Я поднимаюсь с табуретки. Что я могу сказать? Не спорить же со старым человеком? Придется за руку Павлика хватать, когда он снова к бабушке решит податься. Самой его водить к ней, что ли? Или Тоню просить? Не каждый день, конечно, хоть раз в неделю.
