Эйден лежал с широко раскрытыми глазами, вглядываясь в густую тьму. И дивился тому, насколько разной она бывает. Мысли и образы, приходящие с темнотой, не давали покоя. И если не так давно, лежа под раскидистой елью один на один с шелестящей чащей, он закрывал лицо руками, лишь бы не видеть переливов пугающей черноты, то теперь — боялся лишний раз моргнуть. Опасался пропустить лёгкое колебание матерчатого занавеса, сероватым пятном выделявшегося в ночи. В довольно просторной, по здешним меркам, хате — было очень тихо. Только пробыв здесь достаточно долго — получалось разобраться в хитросплетении приглушённых звуков. Крытая соломой крыша легко потрескивала, будто топорща шерсть под прикосновениями слабого северного ветра. Осторожная, чудом уцелевшая мышь, боязливо грызла что-то в поленнице, замирая при каждом шорохе. Ровно и практически беззвучно дышал Курт, растянувшись на узкой, затянутой шкурами лежанке в углу. И мучительно редко слышалось шевеление за занавесом, отгораживающим небольшую часть хаты.
Однако, Эйден знал, что она тоже не спит. Лёгкое прикосновение к ткани с обратной стороны было практически невозможно заметить. Но, пожалуй, заснуть было ещё сложнее. Огромные, цвета летнего неба, глаза Касии — будто и сейчас смотрели на него. Эйден размышлял о глупой застенчивости, особой форме страха, не позволяющей взять то, что предлагают почти в открытую. Вспоминал ту, другую, сильную и разнузданную. Единственную, переступившую через его страх и врезавшуюся глубоко в память. Пусть и ставшую невольной причиной всего последующего кошмара.
Мягкий, чуть слышный вздох прозвучал так, словно раздался у самого уха, вытягивая парня из тёмного омута воспоминаний.
В лесном селении время шло по-своему. Не быстро и не медленно. Оно словно проходило мимо, практически не затрагивая лесовиков. А те были увлечены своими повседневными заботами и тоже, казалось, совершенно не задумывались о времени. И Эйдену, привыкшему считать часы, дни и недели, такая размеренная жизнь пришлась по душе.
После трудностей и лишений последних месяцев — охота, собирательство и прочие мирные хлопоты, были только в удовольствие. Помогая старой Дарне в приготовлении мазей, отваров и настоек — он каждый день узнавал что-то новое о травах. Свойства и возможности некоторых вызывали искреннее восхищение. Обходя округу вместе с охотниками, Эйден учился читать следы и ставить ловушки. На крупного зверя он не ходил, не позволяла раненная нога, да и что уж тут скрывать, не было особого желания. Хотя однажды, они вместе с Иллуром кое-как дотащили до деревни крупную олениху, угодившую в яму-западню. Тогда все смеялись, ведь у них было всего две здоровых ноги на двоих. Смеялись, разумеется, по-доброму. Иначе над Иллуром было нельзя. А значит и над его молодым колдуном — тоже.
Каждый вечер часть жителей деревни собиралась у главного Очага. Взрослые мужчины всегда были здесь. Как и почти все старики. Женщины, дети и подростки обычно не допускались. Эйдена удивляла такая иерархия, явно жёсткая и неизменная, но он был достаточно осмотрительным, чтобы думать над этим молча. Тем более, что и других тем для размышления хватало. Особенно его занимали ритуалы и обряды, проводимые местными. До этого за всю жизнь ему довелось увидеть только двух магов. Один — угадывал выбранную карту и жонглировал горящими кругляшами на кролдэмском рынке. При этом говорливый усач перекрикивал гвалт базара, вещая о волшебстве, чудесах и плате за зрелище. Второй — хмуро поглядывал на марширующую колонну грязной, завшивленной пехоты, что-то тихо выговаривая целому полковнику. О том, что внушительный, дорого одетый мужчина, настоящий маг — Эйдену тогда поведал товарищ. Впрочем, не слишком достойный доверия. Все прочие проявления мистики или магии, виденные до недавних пор юношей, всегда выглядели спорно, тускло и неоднозначно. Таинственные нашептывания над вонючим котелком, горячие, неразборчивые молитвы перед боем, проклятья, изрыгаемые в гневе и с пеной у рта — все это внушало доверие, только если ты сам хотел верить.
