Эта мысль пружиной подбросила ее на кровати и заставила снова взяться за телефон. Набрав в поисковике запрос, Анфиса получила номера телефонов двух психиатрических диспансеров Гришиного родного города, выписала их на листок и, сунув ноги в тапочки, пошла в кухню, включила чайник и уселась за стол. Задумчиво глядя на лежавший перед ней белый прямоугольник с черными цифрами номеров, Анфиса вертела телефонную трубку и боялась набрать один из них. Ей почему-то казалось, что этот звонок мгновенно разрежет ее жизнь на две части, и все хорошее останется в прошлом, а впереди будет только что-то мрачное, черное, окутывающее ее по рукам и ногам.
Чайник щелкнул кнопкой и отключился, Анфиса как-то машинально протянула руку и взяла стоявшую на столе чашку — в ней обнаружился присохший намертво пакетик заварки и корка от половинки ломтика лимона. Гриша никогда бы не позволил себе выйти из квартиры, оставив на столе «такое безобразие», как он называл недопитый чай или грязную посуду.
Анфиса тупо смотрела на дно чашки, словно там крылся ответ на ее многочисленные вопросы.
Она вдруг начала вспоминать Гришины привычки, которые раньше не казались ей чем-то странным, но теперь стали выглядеть не как привычки, а как симптомы заболевания. И выходило, что отец заметил это почти сразу, а она, хороший психиатр, пропустила из-за того, что слепо влюбилась и ничего не замечала.
«А ведь я могла помочь ему, — думала Анфиса, даже не осознавая, что делает это в прошедшем времени, как будто больше никогда уже не увидит мужа. — Я могла уговорить его лечиться…»
Наконец она собралась с силами и позвонила по первому номеру. Представившись и назвав свою должность, она попросила проверить, состоял ли когда-то на учете Большаков Григорий Алексеевич. Получив отрицательный ответ, она даже выдохнула с облегчением, но потом, скосив глаза на листок, увидела второй телефонный номер и улыбаться перестала.
«Ну что ж, шансы пятьдесят на пятьдесят. Первые пятьдесят я уже проверила, надо настроиться на оставшиеся».
Информация, полученная во втором диспансере, уже не испугала ее так, как могла бы раньше, потому что внутренне Анфиса была готова ее получить. Гриша действительно состоял на учете с подросткового возраста, но диагноз его не был угрожающим. Однако сам факт его наличия заставил Анфису задуматься о том, как же смог парень с Урала, без связей в столице, без состоятельных родителей получить справку об отсутствии отклонений и поступить в один из престижных медицинских вузов.
«Надо звонить свекрови, — думала она, глядя в столешницу, на полированной поверхности которой отражалось ее отекшее лицо и всклокоченные волосы. — Какой смысл тянуть, все равно это вскроется рано или поздно. А вдруг Гриша действительно там?»
Анфиса тяжело выбралась из-за стола, прошла к окну и, отдернув штору, постояла несколько минут, глядя во двор. Взгляд почти сразу выхватил среди гулявших женщину с красной коляской, и Анфиса почувствовала острую боль в груди — через пару месяцев это могла быть она… Слезы потекли сами, мысленно Анфиса запрещала себе плакать, но организм словно сопротивлялся и хотел человеческого проявления эмоций — слез, истерики, криков, чтобы освободиться от этой боли, которую она так старательно пыталась запихнуть в самый угол сознания. Даже исчезновение Гриши не смогло вытеснить ее, не смогло заместить, и Анфиса, поняв, что сопротивляться эмоциям бесполезно, села на пол и позволила себе расслабиться.
Рыдала она долго, промочив насквозь оба рукава халата, которыми вытирала слезы. Легче не становилось, скорее наоборот, чем больше она плакала, тем сильнее хотелось это продолжать. Мозг словно отключился и никаких рациональных идей не выдавал, хотя раньше Анфиса умела убедить себя в чем угодно. Она вообще редко плакала, считая слезы проявлением безволия и нервной неорганизованности. Сегодня же организм отказывался подчиняться ее обычному рационализму и выдавал вот такую неконтролируемую реакцию.
Оторвал ее от этого занятия телефонный звонок. Едва взглянув на экран, Анфиса подумала, что отвечать не хочет, но телефон не умолкал, и по опыту она знала, что лучше все-таки ответить, потому что избавиться не удастся.
Звонила Олеся, и от разговора с ней Анфиса не ждала ничего хорошего — уж точно, о своих проблемах говорить не придется, потому что появятся новые, Олесины.
— Привет, систер, — зазвучал в трубке высокий голос. — Ты дома? — И, не дожидаясь ответа: — Я сейчас забегу, в двух остановках от тебя.
