— Ну конечно, — кивнула Анфиса, в душе уже ругая себя за этот совершенно напрасно затеянный разговор. — Даже если при этом твою собственную мать увозит кардиобригада. В конце концов — ну, подумаешь, пожилая женщина, правда? А вот Хиро без конфет умрет. Хватит, Олеся, я не хочу больше об этом говорить. — Анфиса выставила вперед руку, словно защищаясь от готовых сорваться с губ сестры слов. — Я напрасно вообще подняла эту тему, мне пора понять и принять то, что у наших родителей есть только я. А ты живи так, как тебе удобно. Ведь ты всегда именно так и поступала.
Она развернулась и протиснулась мимо сестры к выходу, закрыла за собой дверь, зажмурилась и сделала пару вдохов и выдохов, чтобы прийти в равновесие. Ей очень не хотелось расстраивать мать, потому что за то время, что Олеся пробудет здесь, таких стычек предстоит еще множество, и, может, хотя бы в первый день стоит сдержаться и быть умнее.
«Ну вот опять — быть умнее, потому что я старше, — с горечью подумала Анфиса. — С самого детства я делаю так, потому что именно так меня воспитали. Я уступаю, оправдываю, беру на себя ее вину, заступаюсь — ну, до каких пор я буду делать это? Человек живет в свое удовольствие, так, как считает нужным, и совершенно не принимает во внимание чувства и потребности окружающих. Ее даже родители не интересуют — лишь бы Хиро без конфет не остался… Тьфу… Ну вот на него-то я за что так раздражаюсь? Он как раз не должен думать о наших родителях — а вот Олеська должна, черт ее возьми! Хоть иногда!»
Допросить Юрия Санникова перед отправкой в Москву ей не дали. Врач сослался на плохое состояние подследственного, даже прислал какую-то справку, но у Полины сложилось четкое убеждение — следствию мешают, и мешают откуда-то сверху, и этот могущественный некто имеет прямое отношение именно к Юрию Санникову, потому что с остальными подследственными она работала спокойно и без всяких проволочек, хоть и с разной степенью успеха.
Светлана Котельникова на допросах молчала, глядя в стену мимо головы Полины, никак не реагировала на ее вопросы, и за все время Каргополова услышала от нее только по две фразы каждый раз — «добрый день» и «до свидания».
Екатерина Огнивцева, наоборот, была довольно разговорчива, изо всех сил старалась продемонстрировать свою готовность сотрудничать, но информации, к сожалению, от нее Полина тоже получила не так много. Екатерина действительно лишь иногда помогала сбывать добытое из фур и не была посвящена ни в какие планы.
Молодой Даниил Куличенков тоже был мало чем полезен, кроме того, что успел рассказать Полине сразу после задержания. Он, похоже, в камере осмыслил все, что натворил, и теперь старался говорить как можно аккуратнее и только о себе. Это навело Полину на мысль, что кто-то подсказал ему такую манеру поведения — не топить остальных и честно говорить о своем, потому что лично он никого не убил, хотя и стрелял.
«Надо выяснить, кто приходит к нему, кроме адвоката, — сделала она пометку в ежедневнике после очередного допроса Куличенкова. — Да и адвоката тоже бы проверить, я такую фамилию не слышала никогда, он, похоже, не местный».
Его отец, Михаил Михайлович Куличенков, тоже был не особо разговорчив, хотя своей вины не отрицал и о совершенном говорил спокойно, без эмоций, как о будничной работе. Он произвел на Полину впечатление очень жесткого, даже жестокого человека, и она не сомневалась в правдивости слов его сына о постоянных побоях и унижениях.
— Вам не бывает страшно? — спросила она однажды, когда Куличенков все с тем же равнодушием обстоятельно рассказал об очередном эпизоде.
— А чего мне бояться? — точно так же равнодушно переспросил он. — Суда? Ну, больше максимального не дадут. И на зонах люди живут.
— Я не об этом. Вы ведь сыну жизнь сломали, не думали об этом?
— А чем он лучше меня? Что мне, то и ему, куда сыну без отца? На что он еще годен? Учиться не захотел, мозгов, видно, не хватило, работать тоже не рвался, а я что, содержать его должен? А потом еще телку какую притащит, детей наделает — и тоже я их всех тащить на горбу буду? Нет уж! Сам себе обеспечь.
— Странный способ вы ему подсказали.
Куличенков подался вперед, но Полина не отпрянула, как он, видимо, ожидал, а осталась сидеть в прежней позе, и тогда он прошипел, глядя на нее с ненавистью:
— А вот уж какой смог, такой и подсказал! Думаешь, в деньгах дело? Да хрен там! Я вот за себя скажу, но и остальные такие же — мне просто нравилось, что в любой момент я могу ствол взять и на дорогу выйти, поднять деньжат влегкую! Потому что могу, понятно? Я — могу, а сотни других не могут! И жаль мне не было, и по ночам ко мне они не приходят, ясно? Потому что я сильный, а кто сильнее, тот всегда и прав! Потому что есть травоядные овцы, а есть пастухи-мясоеды! И вот мясоеды всегда будут править стадом травоядных, потому что в любой момент могут, не задумываясь, этих самых травоядных под нож пустить! А они, стадо, будут только блеять жалостно да пытаться нас, мясоедов, за ограду загнать законами своими! А закон один — прав, кто силен, запомни!
