Раздраженно захлопнув томик, она бросила книгу назад в ящик. Слова, которые читала не раз, вдруг приобрели для нее большой смысл, показались пророческими. От них веяло грусть и безнадежностью, невозможностью переменить естественный порядок вещей. Тем, кто разделен пропастью, в удел остаются лишь мечтания. «Я не хочу, чтобы так было, - внезапно возопило ее сердце, - Не хочу быть застывшей одинокой сосной. Если мне суждено все же будет невозможное чувство, я не смирюсь, не испугаюсь, я буду бороться. Даже если останусь одна, презираемая и гонимая, я сумею, смогу добраться до своей пальмы. Нельзя жить только мечтами, чтобы потом не сожалеть о том, что могло бы быть, если б только разум позволил сделать первый смелый шаг с утеса на встречу счастью».
Ничего более она так не жаждала, как вершить самой свою судьбу, не отдаваясь на волю случая, не идя на поводу желаний других людей. Но как осуществить свое желание, пока не знала.
Задув свечу, что почти догорела, Бася легла в кровать. Ночью ей снились крылатые всадники в тяжелых доспехах. Кони неистово неслись вперед, из ощеренных пастей летела хлопьями пена, с шумом вырывалось тяжелое дыхание, гулко бряцало на ходу оружие, развивались от ветра багряные плащи и стяги. Они мчались сквозь снежную бурю, дикие и страшные в своей неумолимости. То были рыцари старой литовской Погони. И там где, касались их кони копытом земли, из-под белоснежного наста выступала на поверхность алая кровь. Они летели сквозь ночь по человеческим останкам, застывшим от мороза и запорошенным снегом. Ревели рога, хрипели кони, а они все неслись и неслись вперед, сметая все на своем пути. Сея смерть и разрушения.
Глава 4
Накануне Страстной субботы пани Бжезинская закончила последние приготовления к светлому празднику Пасхи. В этом году она, как никогда до ныне была поздно, во второе воскресенье мая. Православные, которых в уезде было немного, да и те в большинстве своем мужики, еще не праздновали свою Пасху. Католики же во всю готовились встретить самый главный праздник в году. В плетеную корзинку, выстланную рушником, Марыся положила крашенные в луковичном отваре яйца. Хозяйке в этом году не нравился их цвет, слишком получились бледные, с пятнышками. Значит, мало положили шелухи в кипяток. Но перекрашивать было поздно, потому как оставшиеся яйца израсходовали на «бабки», пироги, да на прочую снедь, заранее приготовленную к праздничному столу. Новых яиц, увы, куры, не хотели нести.
Бася вырезала из масла желтых барашков, готовила мясные блюда, и даже не поленилась самолично натереть хрен, который подавали к столу вместе с мясом, напоминая, что жизнь есть не только – радость, но и страдание. Аккуратно, в пучок связали восковые свечи, которые необходимо взять с собой на службу, чтобы освятить их вместе с водой, которую пани осторожно разлила по бутылкам, и поставила рядом с яйцами. Даже новое платье она помогла перешить из своего старого для Баси, движимая каким-то порывом внутренней благости, царившей у нее внутри последние несколько дней. За суетой, царившей в доме Бжезинских, за всеми веселыми приготовлениями к Пасхе, домочадцы почти не замечали долгого отсутствия хозяина хутора. Пан Матэуш уезжал до рассвета, и появлялся, когда последние петухи давно уже откукарекали, ночью. Он каждый раз был уставший, следы заботы не сходили с его загорелого, белоусого лица, словно дела, которые он всегда любил решать постепенно, не спеша, навалились на него все сразу. Когда пани Эльжбета интересовалась, что с паном мужем происходит, он хмуро отмахивался, повторяя: «Работа, работа, золотая моя».
Костел святого Петра в Мостовлянах, куда надлежало отправиться Бжезинским в Страстную Субботу, был не единственным большим католическим храмом в Сокольском уезде, но самым величественным и красивым. Он стоял на небольшой центральной площади местечка, возвышаясь над домами, как Голиаф над Давидом. Рядом пристроились лавки и мастерские жидов, торговые ряды и скромная деревянная православная церквушка, выглядевшая, как батрак в сравнении с господином. Синагога располагалась в отдалении, на другом конце местечка.
