До Баси не сразу теперь дошло, каким способом они собираются попасть на богослужение. Ее охватило волнение. Все эти люди, плотной гурьбой стоявшие на площади перед костелом, внушали страх. Никогда раннее она не была среди такого большого скопления народа. Простого народа! Мужики и бабы, одетые по-праздничному, весело перешептывающиеся, в ожидании таинства благодатного огня. Но когда кто-нибудь из них поворачивался в сторону, где стояла она, Бжезинские и Матиевский, в устремленных на господ глазах мелькали недобрые тени. Не праздничной добротой и всепрощением светились они тогда, а ненавистью, накопленной веками, когда гнулась спина холопа под тяжестью панского ярма, когда кровушка орошала свежо вспаханную борозду, когда плакали голодные дети, со вспухшими животами, пока магнаты и шляхта пировали в замках. То была ненависть, что вела их под знамена Мурашки и Мужицкого Христа, что поджигала маёнтки и колола вилами распухшие от жира животы шляхты, резала косами и душила голыми руками. Ныне все они получили свободу после февральского манифеста об отмене крепостного права, который издал царь-батюшка Александр Второй. Но не найти было на необъятных просторах Российской империи ни одного мужика, довольного той свободе. Они чувствовали себя опять обманутыми, опять зависимыми от настроения и воли дворянства.
-Я не пойду, дядечка. Я боюсь, - сказала она тихо, но, видимо не достаточно, чтобы ее слова не смог расслышать Кшиштофф Матиевский.
Он обернулся, сверкнув в сумерках белозубой улыбкой.
- Вам ли, панна Барбара, бояться, - насмешливо произнес он, глядя пристально ей в глаза.
Бася потупилась, чувствуя, как в ней нарастает раздражение. Слова прозвучали как прямой вызов. Если отступит, не пойдет вслед за теткой и дядькой, за его конем, будет выглядеть как слабое ничтожное создание в глазах Матиевского. Это она поняла по его глазам. А если пойдет?.. Что тогда!? Она вырастет в его глазах!? Он будет о ней высокого мнения!? Докажет лишний раз, что не боится ни нахальных панов с дороги, ни мужичья у костела!?
«Ты мне никто, - казалось, говорила она всем своим видом, когда подняла на Матиевского свои глаза и окинула его насмешливо презрительным взором, - И мне все равно, что ты обо мне думаешь».
Она не была трусихой, просто трезво смотрела на некоторые вещи. Глаза ей не застилала дворянская спесь, шляхтянский гонор, который толкал Бжезинских и Матиевского прорываться сквозь толпу мужиков, только потому, что они считали ниже своего достоинства стоять с ними рядом. По ее разумению, не стоило будить лихо, тревожить терпеливых холопов в этот святой вечер, когда они собрались все вместе у костела. И их было слишком много, а ненависть к угнетателям ни куда не делась, просто затаилась на время светлого вечера Страстной субботы. Что они делают, думала она, глядя на пана Матэуша и пани Эльжбета, которые уже сделали первые шаги вслед за Матиевским. Разве они не видят эти косые взгляды, это недовольство на лицах? Безумцы! И она тоже сошла с ума, раз следует за ними, не желая остаться одна.
Гнедой конь Матиевского, грудью, как тараном, врезался в плотное скопище тел.
- Прочь с дороги, холопы, - услышала она громкий окрик пана Кшиштоффа.
Толпа всколыхнулась, как море, и начала расступаться. Передние теснили задних, наступали им на ноги, толкались локтями, чтоб убраться подальше от конских копыт. Послышался ропот, а потом и крики. Где-то в гуще толпы заплакал ребенок, которого придавили. Громко ругалась его мать, пытаясь оттолкнуть от себя людей, чтобы освободить пространство и дать дитяти воздуха. Визжали бабы, у которых попадали под ноги из корзин красные яйца. Кому-то случайно попали локтем в нос, полилась кровь, и мужики, расступившиеся было по разные стороны, чтоб дать панам проход, начали опять смыкать ряды. Усатые и бородатые лица, под домоткаными шапками, свирепо сверкали глазами. Кое кто уже сжал кулаки и стиснул зубы, готовый дать хорошего кухтоля паночкам. К поводьям потянулись руки, стали хватать лошадь под узцы, какой-то здоровенный детина уцепился за сапог Матиевского, и потянул на себя, очевидно, стараясь вынуть того из седла. Дико закричала пани Эльжбета, цепляясь за плечи мужа, который хотел вырваться из ее объятий, чтобы кинуться на подмогу пану Кшиштоффу. Бася, оглушенная происходящим, застыла на месте. Ее толкали, наступали пару раз на подол платья, с противным треском оборвав кружева, что недавно пришивала тетка. Она обхватила обеими руками корзинку с пасхальными яйцами и свечами, крепко прижав ее к груди, чтоб не уронить под ноги. «Сейчас нас убьют», - со странным спокойствием подумала она.
