– Но не думайте, что все так просто, – продолжил Махмуд. – Я могу назвать сейчас сотню других английских слов – и Майк согласится с каждым из них. Причем это будут слова, обозначающие совершенно различные – в нашем представлении – понятия, и даже не просто различные, а противоположные. «Грок» охватывает все эти понятия, вместе взятые. «Грок» обозначает и «любовь», и «страх», и «ненависть» – ненависть настоящую. В марсианской структуре мира невозможно ненавидеть нечто смутное и неопределенное; прежде чем ненавидеть, необходимо грокнуть предмет своей ненависти, понять его с такой полнотой, что ты сольешься с ним, а он – с тобой. И только тогда ты можешь ненавидеть, фактически – самого себя. Но отсюда с неизбежностью следует, что ты и возлюбил этот предмет, и воздал ему хвалу, и возрадовался, что он – такой, какой он есть. И
Лицо Махмуда перекосилось.
– «Грок» означает «полностью идентифицироваться». Наше выражение «мне от этого больнее, чем тебе» имеет вполне определенный марсианский привкус. Похоже, марсиане инстинктивно знают истину, которой – с превеликим трудом и не сразу – научила нас современная физика: в процессе наблюдения наблюдатель взаимодействует с наблюдаемым. «Грок» – это понимать настолько полно, что наблюдатель становится частью наблюдаемого, – сливаться, смешиваться, терять свою индивидуальность в совместном переживании. Это слово обозначает почти все, что мы знаем как религию, философию и науку, – и в то же время оно значит для нас не больше, чем цвет – для слепого. – Он немного помолчал. – Джубал, если бы я порубил тебя на куски и сварил супчик, то и супчик, и все, что я бухнул в кастрюлю на приправу, все бы вы грокнулись, – а если бы я съел эту тошниловку, то мы бы грокнулись все вместе, и ничто не было бы утрачено, и не имело бы никакого значения – кто из нас кого съел.
– Для меня – имело бы! – твердо возразил Джубал.
– Ты не марсианин.
Махмуд снова поговорил с Майком по-марсиански.
– Да, – кивнул Майк. – Ты говорил правильно, брат мой доктор Махмуд. Я говорил то же самое. Ты еси Бог.
– Вот видите? – в отчаянии пожал плечами Махмуд. – Абсолютная безнадежность. Ничего я от него не добился, кроме этого вот богохульства. Мы не умеем думать по-марсиански. И не будем уметь.
– Ты еси Бог, – спокойно, словно соглашаясь со словами Махмуда, повторил Майк. – Бог грокает.
– Давайте о чем-нибудь другом. Джубал, это, конечно, наглость с моей стороны, но не найдется ли у братства еще бутылки джина?
– Сейчас принесу! – живо откликнулась Доркас.
То ли благодаря нелюбви Джубала ко всем и всяческим церемониям, то ли благодаря тому факту, что все гости принадлежали к одной с ним породе – образованные, известные в мире люди, которым совершенно ни к чему выпячивать себя на первый план, – как бы там ни было, впервые собравшаяся компания чувствовала себя легко и раскованно, словно на семейных посиделках. Всех четверых объединяла почти отцовская забота о Майке. Даже доктор Махмуд, вечно настороженный в обществе людей, не разделяющих единственную истинную веру и не подчиняющихся воле Бога всеблагого и милосердного, позволил себе расслабиться. «Молодец все-таки Джубал, что читает Писание Пророка… да и женщины у него, если разобраться, далеко не костлявые, хоть сперва и показалось… Вот, скажем, темненькая… нет, такие мысли нужно выкинуть из головы, решительно и сразу. Я здесь гость».
Ему очень нравилось, что эти женщины не трещат без умолку, не встревают в серьезную мужскую беседу, но зато приветливы и гостеприимны и очень расторопны. Вот только возмутительное, лишенное всякого почтения отношение Мириам к хозяину дома… да ведь и это вполне невинная вольность; в семейном кругу, когда все вокруг свои, кошкам и любимым детям позволяется очень многое…
Джубал объяснил, чем именно они сейчас заняты: просто сидят и ждут известий от генерального секретаря.
– И если все путем, долго ждать не придется. К вечеру все устроится, а если нет – соберемся и махнем домой. Вернуться никогда не поздно. А вот останься мы во дворце, у Дугласа появилось бы искушение поторговаться. Нет, здесь нам проще – пошлем его подальше, и всех делов.
– Торговаться? – переспросил ван Тромп. – Ты же и так отдал ему все, что только можно.
