Первые несколько ударов оказались безрезультатными, хоть я и пыталась проткнуть воловью кожу изо всех сил. Но она была куда толще, чем я думала. Мне сообщили, что у человека на животе примерно такая кожа. В следующий раз я попробовала напасть сверху и угодила в одну из деревяшек.
В первое мгновение мне показалось, что рука отвалилась. Боль от резкой остановки отдала мне в плечо, и кинжал выпал из онемевших пальцев. Окоченела вся рука ниже локтя, но неприятное покалывание подсказало мне, что это ненадолго.
– Иисус твою Рузвельт Христос! – произнесла я, ухватив себя за локоть и наблюдая за всеобщим весельем.
Джейми взял меня за плечо и помассировал руку, вернув ей чувствительность: он надавливал при этом на сухожилие с тыльной стороны локтя, а большим пальцем – на ямку у основания запястья.
– Все в порядке, – проговорила я сквозь зубы, растирая правую руку, по которой еще бегали мурашки. – Что же делать, если ты наткнулся на кость и уронил нож? Имеется ли инструкция на этот случай?
– Имеется, – ответил, ухмыляясь, Руперт. – Выхвати пистолет левой рукой и пристрели ублюдка.
Его слова вызвали новый взрыв хохота, который я проигнорировала.
– Отлично, – сказала я спокойно. – В таком случае ты покажешь мне, как заряжать эту штуковину и стрелять из нее?
Я показала на пистолет с изогнутой, словно коготь, рукояткой, который висел у Джейми на левом бедре.
– Нет, не покажу, – твердо ответил он.
– Почему нет?
– Потому что ты женщина, сассенах.
Я почувствовала, как лицо пошло красными пятнами.
– Вот как? – выговорила я с издевкой. – Ты полагаешь, что женщины недостаточно умны, чтобы научиться обращаться с огнестрельным оружием?
Он спокойно посмотрел на меня; губы у него изгибались, пока он обдумывал ответ.
– Могу дать попробовать, – сказал он наконец. – Сама все и увидишь.
Руперт сердито прищелкнул языком, глядя на нас.
– Джейми, не будь дураком, – сказал он. – А вы, барышня, поймите, дело не в глупости, хотя некоторым из вас и правда не хватает ума. Дело в том, что вы маленькие.
– А? – Я уставилась на него с глупым видом.
Джейми фыркнул и снял с пояса пистолет. Вблизи он оказался огромным: полных восемнадцать дюймов серебристого металла от рукоятки до дула.
– Посмотри, – сказал он, вытянув пистолет передо мной. – Ты его берешь, ставишь на предплечье и прицеливаешься, а потом, когда спускаешь курок, пистолет лягает тебя, словно мул копытом. Я почти на целый фут выше, на четыре стоуна тяжелее, и я знаю, что делаю. Когда я стреляю из него, остается здоровый синяк. Тебя он может швырнуть плашмя на спину, если не разворотит все лицо.
Он повернул пистолет и сунул его обратно в петлю на поясе.
– Я бы дал тебе попробовать, – продолжал Джейми, – но хочу, чтобы у тебя зубы остались целы. У тебя красивая улыбка, сассенах, хоть ты иногда и кусаешься.
Отрезвленная этим эпизодом, я без возражений приняла вердикт мужчин о том, что даже самая маленькая сабля будет для меня тяжела и я с ней не управлюсь. Самым подходящим признали скин ду – шотландский кинжал, который можно было спрятать в чулке, и снабдили меня зловещим, острым, как игла, куском черного металла длиной в три дюйма, с короткой рукояткой. Я немного попрактиковалась неожиданно выхватывать его из тайника под критическими взглядами мужчин: надо было одним ловким движением достать нож из складок платья, принять оборонительную позу, держа нож лезвием вверх, и быть готовой перерезать глотку врагу.
В конце концов меня признали вполне сносным новичком в искусстве кинжального боя и позволили усесться за обед, во время которого меня поздравили все, кроме Мурты. Он только головой покачал и заметил:
– Я считаю, самое хорошее оружие для женщины – это яд.
– Возможно, – отозвался Дугал, – но оно имеет свои недостатки в условиях открытой конфронтации.
Вечером следующего дня мы расположились на берегу озера Лох-Несс. Странное чувство овладело мной, когда я вновь увидела это место: оно почти не изменилось. То есть правильнее сказать – не изменится. Лиственницы и ольховник казались сейчас зеленее, но ведь стояла середина лета, а не ранняя весна. Бледно-розовые и белые оттенки майских первоцветов сменились теплым золотом утесника и ракитника. Небо над нами казалось более голубым, но поверхность озера оставалась неизменной – ровная темная синева, в которой, словно под мутным стеклом, прятались отражения берегов.
Даже рыбацкие лодки виднелись вдали. Однако когда одна из них подплыла ближе, я увидела, что это не привычная деревянная лодка, а коракл – судно с каркасом из ивовых прутьев, обтянутым дубленой кожей.
Воздух был напоен тем же особенным запахом, какой обычно стоит над водой: острая смесь запахов свежей зелени, гниющих листьев, открытой воды, мертвой рыбы и нагретого ила. И над всем висело все то же ощущение некоей потусторонности этого места. Наши мужчины, как, впрочем, и лошади, казалось, чувствовали это, и лагерь казался притихшим.
Выбрав удобное место для ночлега для нас с Джейми, я спустилась к воде, чтобы умыться перед ужином.
