Третья страница письма сильно отличалась от первых двух. Почерк был крупнее и размашистей обычного. Рука отца все же узнавалась, но буквы из-под его пера вышли широкими и не такими заостренными. Сердце сжималось не только при мысли об искалеченной руке отца, медленно выводящей букву за буквой, но и от того, что он счел нужным написать:
Им об этом говорили монахини, а она потом сказала отцу, что, прочитав молитвы «Отче наш», «Аве Мария» и «Глория Патри» в День всех святых, можно спасти душу от чистилища.
– Негодяй, – пробормотала она, отчаянно всхлипывая и шаря в столе в поисках салфетки. – Знала ведь, что ты снова заставишь меня плакать. Уже не в первый раз.
– Брианна? – крикнул из кухни Роджер.
Странно. Она думала, что он еще час-другой пробудет в развалинах церкви. Вытерев нос, Брианна крикнула: «Иду!» – надеясь, что в ее голосе не слышны слезы. И лишь когда она прошла по коридору и увидела Роджера у приоткрытой кухонной двери, обитой зеленым сукном, то поняла, что и его голос звучал странно.
– Что случилось? – спросила она в тревоге. – Дети…
– С ними все в порядке, – прервал он ее. – Я попросил Энни свозить их в деревню за мороженым. – Он отошел от двери и кивком пригласил Брианну зайти.
Она замерла в дверном проеме. У старой кухонной раковины, сложив руки на груди, стоял мужчина. Увидев ее, он выпрямился и поклонился. Этот жест показался ей донельзя странным и вместе с тем знакомым. Прежде чем она осознала причину, он выпрямился и сказал с мягким шотландским акцентом:
– К вашим услугам, мадам.
Она посмотрела ему в глаза – точно такие же, как у Роджера, затем бросила дикий взгляд на Роджера, чтобы убедиться в этом. Да, похожи.
– Кто…
– Позволь представить тебе Уильяма Баккли Маккензи, – с отчетливым напряжением в голосе сказал Роджер. – Также известного как Нукелави.
На миг Брианне все стало безразлично. Но потом ею овладела целая гамма чувств: удивление, ярость, недоверие нахлынули на нее с такой силой, что она просто не знала, что сказать, и смотрела на мужчину, открыв рот.
– Прошу прощения, мадам, за то, что напугал ваших деток, – сказал мужчина. – Но иначе я бы не узнал, что они ваши – все дети друг на друга похожи. Однако я не хотел, чтобы меня обнаружили прежде, чем я во всем разберусь.
– В… чем? – выдавила Брианна.
Мужчина слабо улыбнулся.
– Полагаю, вы и ваш муж понимаете в этом больше меня.
Брианна подтащила к себе стул и опустилась на него, жестом велев мужчине сделать то же самое. Он повиновался, и в падающем из окна свете Брианна увидела на его скулах щетину. Форма скулы, переход к виску и глазница показались ей знакомыми. «Ну еще бы», – ошеломленно подумала она.
– Он знает, кто он такой? – спросила она у Роджера.
И лишь тогда заметила, что на костяшках правой руки у него алеет кровь. Роджер кивнул.
– Я сказал ему. Хотя вряд ли он мне поверил.
Кухня всегда была средоточием надежности и уюта, в ее окно мирно светило осеннее солнце, а на плите «Ага» висело полотенце в бело-синюю клетку. Но сейчас она казалась Бри чужой, словно обратная сторона Юпитера; она потянулась за сахарницей и вряд ли удивилась бы, если бы ее рука прошла сквозь посуду.
– Сейчас я более склонен поверить во все, что узнал, чем три месяца назад, – холодно заметил мужчина, и в интонациях его голоса Бри послышался слабый отзвук голоса отца.
Она яростно тряхнула головой, чтобы прийти в себя, и сказала вежливым тоном домохозяйки из сериала:
– Хотите кофе?
Его лицо просветлело, и он улыбнулся, обнажив изъеденные кариесом кривоватые зубы.
«А какими им еще быть, – подумала Брианна, – в восемнадцатом веке дантисты были так себе». При мысли о восемнадцатом веке она вскочила на ноги и воскликнула:
– Ты! Это ты повесил Роджера!
