Грей со вздохом помассировал переносицу. Получится ли у него доставить Генри против его воли на борт корабля? Например, чем-нибудь одурманив? Правда, это нарушит условия освобождения племянника, разрушит его карьеру и подвергнет опасности жизнь… Зато вдруг в Англии удастся найти хирурга, способного помочь Генри лучше, чем доктор Раш? Хотя все, на что он смел надеяться, – что Генри переживет путешествие и сможет попрощаться с родителями.
Если же он не предпримет подобных радикальных мер, ему останется лишь заставить Генри согласиться на операцию, которой тот отчаянно боится и которая почти наверняка убьет его, – или же наблюдать за тем, как мальчик постепенно умирает. А он умирал – Грей это ясно видел. Генри был пока жив лишь благодаря упрямству и заботе миссис Вудкок.
Придется написать Хэлу и Минни о… Нет. Он резко выпрямился, не в силах больше выносить бездеятельность. Надо пригласить доктора Раша и приготовить…
Дверь распахнулась, впустив порыв ветра, сухие листья и бледную племянницу.
– Дотти! – Его сердце чуть не остановилось от испуга: Грей решил, будто она ворвалась сообщить, что Генри умер, – она как раз навещала брата, как всегда делала по утрам.
– Солдаты! – выдохнула девушка, схватив его за руку. – На улицах солдаты. И всадники. Говорят, идет армия Хау! Они уже недалеко от Филадельфии!
Армии Хау и Вашингтона встретились 11 сентября у ручья Брендивайн-Крик. Войска Вашингтона отступили, а несколько дней спустя собрались с силами и организовали оборону. Чудовищная гроза, начавшаяся в разгар сражения, остановила военные действия и позволила Континентальной армии отступить к Ридин-Фернис, оставив часть войск у Паоли под командованием генерала Энтони Уэйна.
Один из командиров Хау, генерал-майор лорд Чарльз Грей, дальний родственник лорда Джона Грея, ночью напал на расположившихся в Паоли американцев. По его приказу солдаты сняли кремневые замки с мушкетов, чтобы случайный выстрел их не выдал, и пользовались в бою штыками. Некоторые американские солдаты были заколоты прямо во сне, их палатки сожжены, а сотня – или около того – человек взяты в плен, и Хау 21 сентября с триумфом вошел в Филадельфию.
Грей с порога дома миссис Вудкок наблюдал, как красные мундиры, полк за полком, маршируют под барабанный бой. Дотти опасалась, что вынужденные бежать повстанцы подожгут дома или убьют английских военнопленных.
– Вздор. Они английские повстанцы, а не дикари, – сказал на это Грей.
Но все же надел мундир, взял меч, навесил на пояс два пистолета и сутки просидел у двери дома миссис Вудкок. Даже ночью он зажег фонарь и остался на посту, только время от времени обращался к знакомым офицерам, проходившим мимо, чтобы узнать новости.
На следующий день он вернулся в дом, который снимал. Ставни домов, мимо которых он шел, были закрыты. Филадельфию – и ее пригород – не обрадовал приход англичан. И все же оккупация прошла мирно – насколько это возможно для военной кампании. При приближении Хау Конгресс и многие наиболее видные повстанцы, включая доктора Раша, сбежали.
Перси Бошан тоже исчез.
20 октября 1980 года, Лаллиброх
Брианна прижала письмо к лицу и глубоко вздохнула. Бумага слабо пахла дымом. Брианна была уверена, что это лишь плод ее воображения, – все-таки времени прошло много. Наверняка ей просто кажется – она знала, чем пахнет в тавернах: дымом очага, жарящимся мясом, табаком и сладковатым ароматом пива.
Нюхать письма на глазах у Роджера она считала глупым и потому делала так, только когда перечитывала их в одиночестве. Это письмо они открыли прошлым вечером и несколько раз вместе прочитали и обсудили, но сейчас она снова достала его, чтобы подержать в руках и хоть немного побыть наедине с родителями.
Быть может, оно и в самом деле пахнет дымом – она не раз замечала, что запахи запоминаются не так, как зрительные впечатления. Запах узнаешь, лишь когда снова унюхаешь, и нередко он вызывает в памяти множество иных воспоминаний. И вот осенним днем она сидит здесь, чувствуя аромат спелых яблок, вереска, пыли от старинных деревянных панелей и мокрого камня – Энни Макдональд только что вымыла коридор, – но перед глазами стоит таверна восемнадцатого века, и пахнет дымом.
