— Это только по обоюдному соглашенію и можно уладить, попробовалъ замтить онъ. — Надо переговорить вамъ съ нею…
— Мн съ нею? Да ни за что, ни за что! воскликнула княжна. — Со всякой негодяйкой объясняться! ужь не прикажешь-ли кланяться ей, умолять ее?.. Выдумалъ тоже!.. Да я порога къ ней никогда не переступлю и ее къ себ на порогъ не пущу!.. Я, батюшка, слава Богу, не проходимка какая-нибудь, чтобы якшаться Богъ знаетъ съ кмъ… Объясняться съ такою личностью!..
— Петръ Ивановичъ, изъ этого только худо выйдетъ, осторожно вмшалась въ разговоръ Софья. — Вы знаете Олимпіаду Платоновну, чего она наговоритъ Евгеніи Александровн.
— И наговорю, и наговорю! строптиво воскликнула княжна. — Не стану же я за всякою кокоткой ухаживать и любезничать съ нею!
— И худо сдлаете, если не станете, сказалъ Петръ Ивановичъ. — Надо переломить себя!
— Ну, батюшка, стара я, чтобы себя ломать!
— А дтей отдать легче?
— Да что вы вс одно и тоже поете: дтей отдать, дтей отдать! совсмъ гнвно сказала княжна. — Я ихъ не отдамъ — вотъ и все!
Она была на себя не похожа. Ея лицо осунулось, глаза лихорадочно блестли, руки дрожали. За послднее время она и безъ того плохо чувствовала себя и даже о чемъ-то таинственно совщалась съ Петромъ Ивановичемъ по поводу своего нездоровья. Теперь-же она смотрла совсмъ разбитою.
— Вели карету нанять, сказала княжна Софь.
— Куда вы? спросилъ Петръ Ивановичъ въ недоумніи.
— Ты ужь думаешь, у меня и знакомыхъ нтъ умне тебя, сердито отвтила она.
— Не къ княгин-ли Марь Всеволодовн за совтами хотите хать? съ усмшкой спросилъ Петръ Ивановичъ.
— А вотъ увидишь, вотъ увидишь, кого на нее натравлю! бормотала княжна. — Тоже не въ стран башибузуковъ какихъ нибудь живемъ, найдутся и защитники для дтей. А то на — кому нибудь капризъ придетъ дтей Богъ знаетъ куда бросить, такъ и подчиняйся этому капризу. Вдь я знаю, что ни любви, ни привязанности къ нимъ у нея нтъ, что просто обозлилась она на меня, ну, и хочетъ отплатить. Поостудить ее немножко надо… Это капризъ, капризъ и больше ничего!
Княжна быстро надвала шляпку, натягивала перчатки, торопясь хать. Петръ Ивановичъ съ сомнніемъ качалъ головой. Какія то нехорошія мысли и опасенія роились въ его голов. Онъ былъ увренъ, что княжна ничего не добьется. Боле всего его раздражала мысль, что вся эта исторія затялась дйствительно ради простого каприза одной взбалмошной женщины, разсердившейся на другую, тоже не мене взбалмошную женщину. Изъ за такихъ пустяковъ ставилась на карту участь только что начинающихъ жить людей. Къ несчастію, Петръ Ивановичъ сознавалъ, что и онъ самъ не могъ тутъ предложить своихъ услугъ: онъ явился бы плохимъ парламентеромъ, если бы ему пришлось вести переговоры съ Евгеніей Александровной.
Довольно поздно вернулась княжна домой; тяжело опираясь на руку лакея и придерживаясь за перила, поднялась она по лстниц; она прошла въ свой кабинетъ и, молча, при помощи Софьи, стала раздваться. Ея губы были плотно сжаты, брови сурово сдвинуты, глаза смотрли какъ то странно, безцльно впередъ. Софья не смла первая заговорить съ ней, предчувствуя что-то недоброе.
— Въ инвалидную команду отчислили насъ! наконецъ проговорила княжна сквозь зубы довольно невнятно. — Еще бы!.. Что я такое?.. Какой то старый уродъ, живущій одной пенсіей!.. Отставная фрейлина!.. И княгиня Марья Всеволодовна недовольна мною, и супруга господина Ивинскаго изволитъ на меня гнваться, и кого тамъ еще обругала — вс возстановлены… Какъ же можно вступиться за меня, вмшаться по моей просьб въ это дло?.. Госпожа Ивинская теперь персона! Мужъ ворочаетъ денежными длами, вс ему въ глаза смотрятъ, его неудобно раздражать, раздражая его супругу…
Княжна говорила, какъ во сн. Она, видимо, была очень нездорова.
— Вотъ и мучайся, что съ молоду не научилась душой кривить, продолжала она еще боле невнятнымъ языкомъ. — Теперь бы могла похать къ ней, разцловатъ ее, ублажить всякими любезностями и конецъ бы весь… Такъ нтъ, не могу, не могу, не могу!.. И послать некого… Петръ Ивановичъ… Да разв онъ съуметъ вести переговоры, тоже брякнетъ что нибудь и только испортитъ дло… Дураки мы, дураки!..
Она вздохнула и съ тупымъ выраженіемъ лица, поникнувъ головой, задумалась.
— Да не лучше ли всего, начала осторожно Софья, — оставить это. Пусть Женичка не идетъ къ ней. Авось она немного поуспокоится и забудетъ о немъ. Вдь это капризъ… это пройдти можетъ…
— Да, да, капризъ! повторила какъ бы безсознательно княжна. — Все капризъ: вотъ и я взяла дтей ради каприза: не отдаю ихъ ради каприза, мать бросила ихъ ради каприза, мать беретъ ихъ ради каприза… Въ игрушки играемъ… въ игрушки!.. Бдныя дти! бдныя дти!..
Княжна хотла подняться съ мста, начала какъ-то торопливо растегивать у горла душившій ее воротъ лифа и снова опустилась безъ силъ на диванъ. Ея голова и руки грузно упали, какъ у покойницы.
— Вамъ дурно? воскликнула Софья.
— А ты ду-ма-ла, хо-ро-шо? безсвязно и едва слышно пробормотала княжна заплетающимся языкомъ и ея лицо вдругъ искривилось странной и непріятной гримасой, похожей на горькую ироническую усмшку.
