Онъ остановился, переводя духъ.
— А посл, Петръ Ивановичъ, когда умретъ ma tante, продолжалъ онъ въ волненіи, — о, они могутъ требовать отъ меня всего, чего имъ хочется… Мн будетъ все равно…
— Ну, полноте, не умретъ Олимпіада Платоновна, задушевно сказалъ Петръ Ивановичъ. — Не волнуйтесь заране.
— Я не волнуюсь… чего-же волноваться, сказалъ Евгеній глухимъ голосомъ. — Что назначено, того не обойдешь… фатально какъ-то складывается вся жизнь…
Петръ Ивановичъ ушелъ домой поздно. Евгеній остался одинъ и не спалъ почти всю ночь. Невеселыя думы роились въ его голов. Ему вспоминалась вся пережитая имъ жизнь: она не была какимъ-нибудь сплошнымъ страданіемъ, какимъ-нибудь рядомъ бдствій; онъ не испыталъ ни голода, ни холода, ни ожесточенной вражды людей, ни послдовательныхъ притсненій, но все совершившееся съ нимъ было какъ-то случайно, безпричинно, безсмысленно, глупо; ни за что, ни про что его бросили разошедшіеся отецъ и мать; ни съ того, ни съ сего пріютила и полюбила его тетка, не видавшая его прежде ни разу въ жизни и привязавшаяся къ нему ради своей скуки, ради своего одиночества, какъ могла-бы она привязаться къ котенку, къ собаченк; спасая его отъ отца, увезли его въ деревню, хотя могли точно также оставить и въ город; подчиняясь совту первой встрчной родственницы, отдали его въ пошлый пансіонъ и взяли оттуда ради первой случайной передряги; безъ всякой серьезной причины, ради городскихъ толковъ и сплетенъ вспомнила о немъ мать и изъ мелкой ненависти къ его воспитательниц требуетъ теперь его къ себ. Что-то въ род чувства обиды закопошилось въ душ юноши при мысли, что онъ былъ весь вкъ игрушкою безсмысленнаго случая и плохомыслящихъ людей, что такою-же игрушкою ему предстоитъ быть и въ близкомъ будущемъ, если умретъ или если выздороветъ княжна. Въ его воображеніи нарисовалась картина его встрчи съ матерью, жизни у ней въ дом. Что онъ долженъ длать? Лгать передъ нею, притворяясь если не любящимъ, то, по крайней мр, покорнымъ сыномъ? Слушать скандалезные толки людей о ея жизни и вступаться за нее или порицать ее и глумиться надъ нею вмст съ этими людьми? «И неужели у всхъ складывается жизнь такъ безцльно и безсмысленно? шевелились въ его голов вопросы. — Неужели вс люди въ дтств и въ юности являются только какими-то игрушками, пшками, которыя безъ смыслу и безъ цли переставляются съ мста на мсто?..» «И къ чему я приготовленъ? какой путь избралъ я окончательно? какія цли манятъ меня въ жизни на борьбу? изъ-за чего я ршусь вынести все, Чтобы только достигнуть желаемаго?» спрашивалъ онъ себя и не находилъ отвта. Онъ только начиналъ боле серьезно развиваться, прислушиваться къ толкамъ молодежи, вникать въ то, что совершается вокругъ него. Его мысли не приняли еще никакого опредленнаго направленія, его сердце еще не волновалось и не замирало при мысли о томъ или другомъ призваніи, о той или другой дорог. Въ его душ воцарились теперь какая-то пустота, какой-то туманъ, какіе-то сумерки. «Какая цль въ жизни была у княжны? спрашивалъ онъ себя мысленно. — Какая цль была у Софьи? Какая цль была у Петра Ивановича? Цль одна имть столько средствъ, чтобы жить, сводить концы съ концами, пить, сть и спать, не обижая другихъ и не позволяя обижать себя. И только, и только? Стоитъ-ли для этого мучиться, волноваться, работать, если можно…» Евгеній вдругъ точно оборвалъ теченіе своей мысли, нахмурилъ лобъ и заходилъ по комнат. Ему становилось жутко и страшно. «О, счастливы Донъ-Кихоты!» вдругъ промелькнула въ его голов его старая, вчно возникавшая въ его мозгу мысль и эта голова опустилась еще ниже въ сознаніи, что ни жизнь, ни люди не воспитали въ немъ покуда той вры въ пользу какого-нибудь дла, въ возможность этого дла, въ средства сдлать это дло, которая создаетъ изъ людей Донъ-Кихотовъ. Не легко сдлаться такимъ Донъ-Кихотомъ тому, чье дтство и чья юность прошли въ думахъ только о самомъ себ, о своимъ собственныхъ скорбяхъ, о своихъ будущихъ невзгодахъ. Эти думы съуживаютъ кругозоръ, очерствляютъ сердце, пріучаютъ къ безплодному нытью о своихъ собственныхъ мелкихъ печаляхъ, не даютъ возможности проникаться страданьями другихъ людей. И гд-же донкихотствовать и думать о другихъ тому, кому и теперь прежде всего приходится отстаивать свою самостоятельность, изобртать средства для избжанія житья въ дом полузабытой, неуважаемой, нелюбимой матери?
— Я ни на что не годный человкъ, ршилъ Евгеній. — Вся моя задача бороться за право своего самостоятельнаго существованія, которое покуда никому не нужно и прежде всего мн самому… А въ будущемъ… Да выйдетъ-ли изъ меня что-нибудь путное въ будущемъ?
Въ этихъ думахъ его засталъ невеселый разсвтъ сренькаго весенняго дня…
