Евгеній, подходя къ дому, гд жила его мать, испытывалъ совершенно новое для него, еще неизвданное имъ чувство. Это была трусость, это былъ страхъ ребенка, боящагося того, что ему скажутъ старшіе, распоряжающееся и имющіе право распоряжаться его судьбой. Можетъ быть, ему сдлаютъ строгій выговоръ, можетъ быть, на него станутъ кричать, можетъ быть, ему наговорятъ дерзостей. Что длать? Что отвчать? Какъ держать себя? Онъ можетъ какой-нибудь неосторожной фразой раздражить еще боле мать и тогда… «Да не удержитъ-же она меня силой? Я не ребенокъ!» подбадривалъ онъ себя и въ то-же время тревожно спрашивалъ себя: «А если?» Онъ не зналъ матери, онъ забылъ ее, онъ помнилъ смутно, что она говорила капризнымъ голосомъ ему и Ол: «ступайте, вы надоли!» Больше онъ ничего не помнилъ теперь. Кром того онъ сознавалъ, что мать, бросившая его, забывшая его надолго, не могла любить его. Добродушія и мягкости онъ не могъ ждать отъ той, которая по какому-то капризу хотла отнять брошенныхъ ею дтей отъ женщины, любящей ихъ горячо, отдавшей имъ всю себя. Все это не общало ему ничего добраго во время предстоявшаго ему свиданія. Правда, Оля говорила ему мелькомъ, что мать плакала и нжничала при свиданіи съ ней, съ Олей, но онъ даже не вслушался тогда въ эти разсказы, не желая ни думать, ни говорить о матери, и не могъ составить себ теперь никакого яснаго представленія о характер этой женщины. До сихъ поръ онъ слышалъ смутные толки о ея поведеніи, о ея замужеств — объ этомъ предмет говорилъ весь городъ, называя старика Ивинскаго «выжившимъ изъ ума», «сумашедшимъ» за его женитьбу на этой женщин, бросившей мужа, доведшей до гибели перваго своего любовника, завязывавшей интрижки съ кмъ попало, — но никто изъ говорившихъ про его мать не могъ ему описать ея характера и теперь это было ему досадно: онъ не зналъ, какъ ему придется себя держать съ нею, не могъ подготовиться къ отвтамъ. Но идти было нужно въ избжаніе новыхъ писемъ къ княжн, въ избжаніе какихъ-нибудь насильственныхъ мръ для водворенія его въ родительскій домъ. Княжна, какъ мы видли, очень серьезно отнеслась къ письму Евгеніи Александровны, не мене серьезно взглянулъ на это дло и Евгеній, хотя онъ и не могъ понять, зачмъ онъ вдругъ понадобился матери.
У него дрожала рука, когда онъ взялся за ручку двери параднаго подъзда въ дом Ивинскихъ. Онъ едва совладалъ съ собою, чтобы сказать лакею спокойно и твердо, что онъ желаетъ видть Евгенію Александровну, и ясно назвать свое имя.
Не прошло и пяти минутъ, какъ въ одной изъ роскошно убранныхъ гостиныхъ, заставленной тропическими растеніями, зеркалами въ золоченныхъ рамахъ и дорогими фарфоровыми бездлушками, стройная и высокая женщина въ локонахъ, въ черномъ бархатномъ плать, съ вырзкой на полной ше, уже прижимала къ губамъ голову юноши, восклицая мягкимъ щебещущимъ голоскомъ:
— Eug`ene, mon enfant!
Евгеній не могъ себ дать отчета: поцловалъ-ли онъ мать, приложился-ли ей къ рук, сказалъ-ли ей что-нибудь. Первая фраза, которую онъ услышалъ и которая нсколько озадачила его посл привтственныхъ словъ, было полное восторга восклицаніе Евгеніи Александровны:
— Mais comme tu es beau!
Она прежде всего увидала въ немъ красавца, а не сына.
Онъ уже сидлъ на мягкомъ диван подл этой все еще прекрасной женщины, казавшейся такою цвтущею въ черномъ бархат, въ обильныхъ локонахъ, разсыпавшихся по ея ше, по ея спин. Отъ нея вяло тонкимъ ароматомъ духовъ, какою-то свжестью выхоленнаго женскаго тла. Ея мягкій и гибкій голосъ переливался такими нжными, ласкающими нотами.
— Злой, злой, до сихъ поръ не хотлъ дать мн возможность взглянуть на себя! говорила она, положивъ къ себ на колни его руку и гладя ее своею мягкою выхоленною рукою.
— Я не зналъ, началъ онъ въ смущеніи и въ какомъ-то чаду.
— Вдь Оля теб говорила, что я прошу тебя захать?.. перебила она его. — Я сама не могла. Меня не пустили-бы къ теб! О, Eug`ene, я такъ много, много выстрадала! Но ты уже большой, ты это долженъ отчасти понимать. Когда-нибудь я теб разскажу все, все! Мы вдь будемъ друзьями? Такъ?
— Я постараюсь, опять началъ онъ, слегка наклоняя голову.
— Ты вдь останешься у меня, опять заговорила, она, не слушая. — Я такъ рада…
Онъ тихо и пугливо прервалъ ее.
— Но не сегодня, сказалъ онъ. — Я именно за тмъ захалъ къ вамъ, чтобы предупредить васъ, что я не могу на нкоторое время бывать у васъ часто и оставаться долго. Ma tante умираетъ.
— Умираетъ? О pauvre vieille! съ искреннимъ чувствомъ воскликнула Енгенія Александровна.
Это восклицаніе опять озадачило его: тутъ было искреннее сожалніе и ни тни злобы или нерасположенія къ старух. Казалось, Евгенія Александровна была искреннйшимъ другомъ княжны.
— Но что съ нею? спросила Ивинская.
— У нея параличъ, отвтилъ Евгеніи. — Вы понимаете, что ее нельзя бросить мн въ такомъ положеніи… она постоянно зоветъ меня…
— Милый мальчикъ, я узнаю въ теб мое сердце! воскликнула Евгенія Александровна и сжала руку сына. — Да, да, ты долженъ быть при ней, это твой долгъ! Люди прежде всего должны слушаться голоса своего сердца…
И вдругъ она перемнила торжественный тонъ на шутливый.
