— Да, можетъ, и говорить-то не приходится! Тоже не все можно разсказывать, что знаешь, сказала Софья.
— Да вдь я должна все знать, что касается Евгенія! Разв мн весело, что вс зовутъ его скрытнымъ, что я сама замчаю его неоткровенность? Нтъ, нтъ, стыдно Петру Ивановичу скрытничать! И что онъ такое знаетъ?..
А Петръ Ивановичъ, дйствительно, зналъ изъ внутренней жизни Евгенія много такого, чего и не подозрвала Олимпіада Платоновна. Съ той поры, когда семья Олимпіады Платоновны покинула Сансуси, когда Евгеній поступилъ къ Матросову, когда Оля поступила въ институтъ, Евгеній еще боле оцнилъ и полюбилъ Петра Ивановича: это былъ его единственный другъ, которому можно было говорить все, открывать всю душу. Бесды двухъ друзей были часты и продолжительны и Петръ Ивановичъ видлъ, какъ быстро росъ и развивался мальчикъ въ умственномъ отношеніи. Иногда Петра Ивановича просто смущалъ тотъ рядъ вопросовъ, который проходилъ въ голов юноши, додумывавшагося до такихъ вопросовъ, о которыхъ въ его годы самъ Петръ Ивановичъ и понятія не имлъ или о которыхъ онъ думалъ, какъ о чемъ-то отвлеченномъ, безъ болзненной страстности, безъ сердечной боли. Особенно памятенъ былъ для Петра Ивановича одинъ вечеръ: Олимпіада Платоновна ухала куда-то на вечеръ; Евгеній былъ дома одинъ; Петръ Ивановичъ забрелъ къ нему часовъ въ девять и проговорилъ съ нимъ до часу ночи.
— Она вдь совсмъ большое дитя, замтилъ между прочимъ Евгеній про Олимпіаду Платоновну. — И Софья тоже большое дитя.
— Ну, а вы маленькій старичокъ? шутливо сказалъ Петръ Ивановичъ, добродушно улыбаясь.
— Да вы не смйтесь, сказалъ серьезно Евгеній. — Я говорю серьезно. Он об не видятъ, что у нихъ передъ глазами длается. Вы прислушайтесь, когда он говорятъ: всхъ он готовы бранить, людишками называть, критиковать, но все это просто привычныя фразы и фразы. Ихъ рзкости не что-нибудь серьезное, а просто особый fa`eon de parler. Они вотъ ругаютъ людишекъ, а эти людишки и надуваютъ, и обираютъ ихъ, и смются надъ ними…
— Барство, батенька, ихъ зало; въ былыя времена денегъ куры не клевали, все готовое было, ну, вотъ он и привыкли деньги зря бросать, окружая себя приживалками, прихлебателями да салопницами, которыхъ и бранили, и награждали, и которыя и обирали, и надували ихъ, пояснилъ Петръ Ивановичъ.
— Ужь я не знаю, отчего он такія, но знаю одно, что он видятъ только то, что само въ глаза лзетъ, а что захотятъ отъ нихъ скрыть, то и скроютъ, сказалъ Евгеній. — Вдь у насъ куда ни взглянешь, везд все вранье. Вонъ ваша мать мн разсказывала, какъ весело проживаетъ Перцова, а взгляните на эту Перцову здсь: и голодна-то она, и обтрепалась-то она, и съ квартиры-то ее гонятъ. Она плачетъ, а Софья и ma tante соболзнуютъ и помогаютъ, не подозрвая даже, что у этой дамы идутъ дома пиры да угощенья…
— Да это ужь всегда такъ бываетъ въ отношеніяхъ благотворителей и черносалопницъ, сказалъ Петръ Ивановичъ.
— Про нее это я только такъ для примра сказалъ, потому не мои она деньги у ma tante и у Софьи беретъ, замтилъ Евгеній. — Но вдь у насъ и во всемъ такъ. Иногда, знаете-ли, такъ-бы и наговорилъ чуть не дерзостей ma tante, если-бы не любилъ и не жаллъ ее. Вотъ вы послушайте ее, что она говоритъ про дтей Марьи Всеволодовны: и прелестныя, выдержанныя это дти, и манеры-то у нихъ отличныя, и ученье-то имъ легко дается… И все это ложь, ничего этого нтъ! Она хочетъ, чтобы я сошелся съ ними, чтобы я былъ такимъ, какъ они… Да она, Петръ Ивановичъ, умерла-бы съ горя, если-бы я сдлался похожимъ на нихъ…
— А вы чего-же не скажете ей, что это шалопаи? спросилъ Петръ Ивановичъ.
— Сплетничать надо, что-ли? раздражительно произнесъ Евгеній. — Я наушникомъ не буду, Петръ Ивановичъ, никогда! А если люди до сдыхъ волосъ дожили, такъ должны они сами понимать тхъ, кого каждый день видятъ. А она не понимаетъ, ничего не понимаетъ! И не одна она, а вс кругомъ не понимаютъ и не хотятъ понятъ, что длается. Monsieur Michaud — опытный гувернеръ! Отчего я не хочу учиться подъ его руководствомъ! Да онъ, Петръ Ивановичъ, просто негодяй. Я, Петръ Ивановичъ, съ вами четыре года прожилъ и не узналъ того, что я узналъ въ какіе-нибудь два мсяца отъ этихъ примрныхъ мальчиковъ и этого monsieur Michaud!
Евгеній вдругъ взялъ за руку Петра Ивановича и прямо взглянулъ ему въ лицо.
— Вдь это подло, подло, Петръ Ивановичъ, что они мн стали разныя развратныя исторіи разсказывать и учить разнымъ гадостямъ? Вдь я-же по лтамъ еще совсмъ мальчикъ, а не взрослый! Я никогда и не думалъ прежде объ этомъ, а теперь я все знаю, все. Иногда и не хотлъ бы думать объ этомъ, а думаешь.
Евгеній говорилъ горячо и раздражительно съ примсью какой-то брезгливости.
— Подлецы! пробормоталъ Петръ Ивановичъ.
