— Да, да, подлецы! повторилъ Евгеній. — Я вотъ съ вами и съ ma tante бываю у Оли въ институт. Они это знаютъ и говорятъ всякія мерзости про институтокъ. Зачмъ-же? Это скверно! Я теперь прізжаю въ институтъ и мн невольно иногда вспоминается все это. И тоже про княгиню Марью Всеволодовну и про князя Алекся Платоновича что они говорятъ. Вдь она-же мать этимъ мальчикамъ, онъ — ихъ отецъ! Кого-же посл того и любить, если они сами издваются надъ своими отцемъ и матерью, а наши отецъ и мать вышвырнули вотъ насъ изъ дому?..
Петръ Ивановичъ нахмурился.
— Знаете-ли что, Женя, проговорилъ онъ. — Хоть наушничество и скверно, но вамъ надо объяснить все Олимпіад Платоновн, чтобъ отдалиться отъ этихъ негодяевъ. Хотите, я открою ей глаза…
— Полноте, Петръ Ивановичъ, сказалъ Евгеній. — Вдь не разойдется-же она съ ихъ семьей изъ-за меня, не возьметъ-же она меня изъ пансіона Матросова, а тамъ — да тамъ не одни Платонъ и Валеріанъ такіе, а вс, вс… Вы послушайте, что у насъ говорятъ объ этомъ пансіон. И лучшее общество тамъ, и лучшіе учителя, и лучшее воспитаніе! И опять-таки вс говорятъ то, чего не знаютъ, чего вовсе нтъ! Я вотъ еще почти мальчикъ, я только и думать-то научился, благодаря вамъ, а я все вижу и понимаю, а они… Да вотъ я вамъ что скажу: княгиня Марья Всеволодовна хвалится своими дтьми, хлопочетъ о ихъ счастіи, говоритъ, что она имъ всю себя отдала, а они въ пансіон такъ и слывутъ за попрошаекъ: у одного папиросъ займутъ, у другого денегъ перехватятъ, ко мн пристаютъ, чтобы я бралъ деньги у ma tante, благо она мн ни въ чемъ не отказываетъ. «Mais c'est ta bourse, говоритъ Валеріанъ про ma tante, — il faut seulement d'elier ses cordons». А Платошка только хихикаетъ да, юродствуя, твердитъ: «У тетушки горбъ, а что въ горбу? — денежки!..» Они, Петръ Ивановичъ, жалкіе, жалкіе мальчики! Ихъ братъ обокралъ мать и они обокрадутъ ее, это ужь вы увидите! А она ничего не видитъ, ничего не замчаетъ. И такъ у насъ и вс ничего не видятъ, ничего не замчаютъ, а вс говорятъ, судятъ и рядятъ, и все лгутъ, все лгутъ…
Петръ Ивановичъ прошелся по комнат въ тяжеломъ раздумьи.
— Вы-то вотъ только слишкомъ рано и слишкомъ много видть научились, проговорилъ онъ. — Этакъ, батенька, вся жизнь каторгою сдлается, какъ станешь подмчать везд ложь и обманъ съ одной стороны и слпоту да глухоту съ другой.
Евгеній молчалъ. Прошло нсколько минутъ.
— А знаете, Петръ Ивановичъ, когда я въ первый разъ подумалъ, что ma tante большое дитя? спросилъ Евгеній.
— Нтъ, не знаю, отвтилъ Петръ Ивановичъ.
— А когда намъ объявили, что пора узжать изъ Сансуси, и вы стали ворчать на то, что ma tante увезла меня и Олю въ деревню на четыре года, отдалила отъ общества, отдалила отъ жизни… Вы тогда бранились, говорили, что это было сдлано нелпо, что если-бы мы еще остались жить въ Сансуси, такъ и совсмъ-бы одичали… У меня въ то время впервые явился вопросъ: значитъ, ma tante сама не понимала, что длала, увозя насъ въ деревню?.. Потомъ я долго, долго думалъ объ этомъ и…
Евгеній замолчалъ, не кончивъ фразы.
— И до чего-же додумались? спросилъ Петръ Ивановичъ.
— Да что все у насъ такъ какъ-то длается, сказалъ Евгеній, — вотъ какъ у Оли бывало, когда она въ куклы играла. «Теперь, говорить, мы въ гости подемъ, а теперь я ее, говоритъ, въ институтъ отдамъ, а теперь, говоритъ, я ее изъ института въ деревню повезу…» А для чего она это, бывало, длаетъ и для чего говоритъ — и сама она не знаетъ…
Петръ Ивановичъ даже остановился передъ Евгеніемъ, пристально смотря на него.
— Такъ вотъ-съ вы до чего додумались, проговорилъ онъ, — Не рано-ли, батенька, сверху внизъ на старуху смотрть начали? Этакъ-то вонъ и князья Дикаго на своихъ родителей смотрятъ…
— Нтъ, нтъ, Петръ Ивановичъ, не такъ, не такъ! торопливо заговорилъ Евгеній. — Я не браню ma tante, не осуждаю. Я ее, Петръ Ивановичъ, очень, очень люблю… но, голубчикъ, поймите вы, поймите, что она ничего не видитъ, ничего не знаетъ… и вотъ какъ дти, и любитъ, и ласкаетъ своихъ куколокъ… меня и Олю, а что съ нами длать — этого не знаетъ…
Евгеній даже раскраснлся отъ волненія.
— Я вамъ всего этого объяснить никакъ не умю, продолжалъ онъ горячо. — Все это я передумалъ, понялъ, но вотъ словъ у меня нтъ, чтобы все это ясно передать, чтобы и другіе все это поняли такъ, какъ я… Говорить я совсмъ не привыкъ… Валеріанъ — вотъ тотъ все-бы это вамъ объяснилъ отлично…
Въ этотъ-же вечеръ Евгеній передалъ Петру Ивановичу вс подробности о ход преподаванія у Матросова, о характерахъ и образ дйствій школьныхъ товарищей, о внутренней жизни Платона и Валеріана Дикаго. Изъ всхъ этихъ разсказовъ Петръ Ивановичъ понялъ, среди какого омута стоитъ несчастный мальчуганъ, и на прощаньи невольно замтилъ ему:
— Ну, Женя, не скрывайте ничего отъ меня. Я все-же опытне васъ и авось съумю быть полезнымъ вамъ при случа. Вы стоите въ такомъ омут, гд не трудно и совсмъ потонуть.
— Вы знаете, что у меня нтъ никакихъ тайнъ отъ васъ, сказалъ Евгеній. — Вамъ только я и могу говорить все.
