Она была жалка и комична со своими рзкими и въ тоже время добродушными обличеніями самой себя. Петръ Ивановичъ ушелъ отъ нея въ невеселомъ настроеніи духа. Только теперь понималъ онъ вполн, въ какомъ положеніи очутится Евгеній, если вдругъ умретъ Олимпіада Платоновна: у мальчика не останется почти ничего, онъ можетъ попасть въ руки княгини Марьи Всеволодовны или, что нисколько не лучше, будетъ взятъ отцемъ и что изъ него выйдетъ подъ вліяніемъ этихъ людей, это трудно сказать, но врно только то, что хорошаго ничего не можетъ изъ него выйдти въ рукахъ этихъ людей. Невесело было настроеніе и княжны. Ее заботило положеніе Евгенія, ее мучили теперь мысли о ея неумньи жить, ей досаждали теперь воспоминанія о разныхъ мелкихъ долгахъ, которые она уже успла надлать, поддаваясь на разныя просьбы и мольбы и Мари Хрюминой, и Перцовой, и десятка другихъ бдныхъ родственницъ и приживалокъ. Среди этихъ думъ у нея возникали планы начать боле разсчетливую жизнь, затворить двери отъ разныхъ попрошаекъ, уединиться съ Евгеніемъ въ Петербург, затворить двери отъ гостей и ограничить число прислуги. Но рядомъ съ этими планами явились вопросы: какъ-же отказать Никит Ивановичу, который прослужилъ въ дом съ дтства до сдыхъ волосъ? какъ отдлаться отъ многочисленной родни, которая найдетъ ее везд? какъ устоять передъ слезами и письмами Мари Хрюминой, Перцовой и всхъ этихъ попрошаекъ, осаждающихъ матушку-благодтельцицу? наконецъ, какъ лишить пенсій тхъ людей, которые получаютъ эти пенсіи отъ нея съ незапамятныхъ временъ? Ея положеніе было по истин траги-комичнымъ и ей при воспоминаніи о всей этой шайк обиралъ приходилось только воскликнуть: «куда убгу отъ глазъ твоихъ?» Но боле всего ее заботилъ Евгеній, ей хотлось приласкать и ободрить его, дать ему понять, что скоро для него начнется другая жизнь безъ необходимости вращаться въ кругу опротиввшихъ ему дтей. Она не выдержала и въ этотъ-же день замтила ему:
— А знаешь, Женя, что я придумала. Не нравится мн пансіонъ Матросова. Съ осени, я думаю, лучше перевести тебя въ гимназію…
Евгеній удивился.
— Ты, голубчикъ, все скрытничаешь, продолжала княжна, — а теб, кажется, самому не нравится это училище?..
— Ma tante, мн все равно, отвтилъ онъ, — я ни съ кмъ не схожусь изъ товарищей…
— И богъ съ ними, богъ съ ними! торопливо проговорила княжна. — Длай, какъ теб лучше, какъ теб покойне… Я бы и теперь взяла тебя оттуда, но начнутся толки: почему и зачмъ? Нтъ, ужь лучше потерпи мсяцъ, тамъ придетъ лто, каникулы и будетъ время все обдумать.
Евгеній очень обрадовался и поцаловалъ руку княжны.
— Похудлъ ты у меня за зиму, поблднлъ, проговорила она, любуясь имъ. — Ну, да лтомъ поправишься, Богъ дастъ, подемъ въ Сансуси…
— Ma tante, разв вы не знаете?.. почти съ испугомъ спросилъ онъ.
— Что?
— Туда детъ на лто княгиня Марья Всеволодовна… Ma tante, мы вдь не подемъ съ ними?..
Въ его голос слышалось боязливое ожиданіе отвта.
— Нтъ, нтъ, поспшила сказать княжна, — если они дутъ — мы не подемъ… Я не знала, что они туда дутъ…
Евгеній вздохнулъ свободне.
— Ты очень не любишь Платона и Валерьяна? спросила неожиданно княжна.
Евгеній прямо взглянулъ ей въ глаза.
— Ma tante, вамъ это Петръ Ивановичъ сказалъ? спросилъ онъ, не отвчая на вопросъ.
— Никто мн этого не говорилъ, сказала княжна, не желая выдавать разговора съ Петромъ Ивановичемъ, — но это сейчасъ видно…
— Не люблю, отвтилъ Евгеній.
— Зачмъ-же ты не сказалъ мн этого раньше? Я не заставляла-бы тебя здить къ нимъ, не приглашала-бы ихъ сюда…
Евгеній опять взглянулъ ей прямо въ глаза.
— Ma tante, нельзя-же гнать всхъ, кого я не люблю, сказалъ онъ.
Она разсмялась.
— А ты разв многихъ не любишь? спросила она.
— Всхъ, ma tante, кром васъ, Оли, Софочки и Петра Ивановича, отвтилъ онъ. — Да, всхъ, всхъ!..
Онъ опустился, какъ въ былые дни, на скамейку у ногъ княжны.
— Иногда, ma tante, мн хотлось-бы не видать никого, никого, заговорилъ онъ ласковымъ голосомъ, — и быть только съ вами, съ Олей, съ Софочкой, съ Петромъ Ивановичемъ въ глухой деревн, среди мужиковъ, среди крестьянскихъ ребятишекъ и чтобы кругомъ было такъ тихо, такъ спокойно. Я какой-то странный, ma tante: то мн кажется, что я совсмъ взрослый, что я понимаю все лучше всхъ, а то я длаюсь такимъ смшнымъ, какъ маленькій ребенокъ… Вотъ третьяго дня я ходилъ къ Ол. Вы помните, какой чудесный день былъ третьяго дня — и солнце, и тепло, и весной, пахло. Я вышелъ отъ Оли изъ Смольнаго и пошелъ въ Нев, тамъ уже началось такое движеніе, мужики на баркахъ, лодки снуютъ, пароходы мелькаютъ, зелень начинаетъ появляться, все солнцемъ залито, среди говора народа откуда-то псни рабочихъ слышатся… Я прислъ, засмотрлся на все это, заслушался и вдругъ потянуло меня туда, къ намъ, въ Сансуси, въ нашъ покинутый рай… Я, ma tante, расплакался…
Олимпіада Платоновна ласково провела рукою по волосамъ Евгенія и проговорила:
— Бдный, бдный мой мальчикъ! Иногда у меня сердце сжимается за тебя. Вотъ и теперь тянетъ тебя туда, въ деревню, а между тмъ самому-же теб приходится просить не хать туда…
Евгеній какъ-то особенно оживился.
