Но ему не удалось кончить этой фразы. Евгеній, блдный, какъ полотно, повидимому, близкій къ обмороку, бросился на Иванова. Онъ вцпился ему руками въ шею, быстрымъ движеніемъ ноги сбилъ его на полъ и, прежде чмъ кто-нибудь изъ товарищей усплъ опомниться, Ивановъ здоровый и плотный, но не особенно поворотливый и ловкій юноша, лежалъ уже на полу подъ Евгеніемъ, душившимъ его за горло и кричавшимъ въ бшенств:
— Какъ собаку, задушу тебя! Извиняйся, мерзавецъ! Извиняйся!
Ивановъ лежалъ весь красный, съ расширенными зрачками и уже не защищался, а только неловко барахтался и хриплъ:
— Дьяволъ… дьяволъ… пусти!..
Въ зал вс притихли. Вс были охвачены какимъ-то паническимъ страхомъ, потому что Евгеній былъ дйствительно страшенъ, подобно человку въ припадк бшенства. Гувернеръ, прибжавшій въ комнату, не нашелся, что сдлать, и, махая руками, закричалъ:
— Воды, воды!.. Онъ съума сходитъ!..
Кто-то опрометью побжалъ за водой, кто-то торопливо и сбивчиво началъ сообщать гувернеру, въ чемъ дло, но не прошло и двухъ-трехъ минутъ, какъ Евгеній уже опомнился. Онъ тяжело поднялся съ пола, толкнулъ съ отвращеніемъ ногою Иванова и отеръ платкомъ съ своего синевато-блднаго лица катившійся ручьемъ потъ. Ивановъ медленно поднимался съ полу, едва переводя духъ и оправляя воротъ рубашки, душившій ему горло. Онъ уже не ругался, не храбрился и смотрлъ растеряннымъ, блуждающимъ взглядомъ, точно человкъ, спасшійся по счастливой случайности отъ неминуемой смерти, угрожавшей ему за минуту передъ тмъ. Удаляясь изъ залы, не задерживаемый никмъ, Евгеній смутно слышалъ за собою неясный говоръ.
— Чмъ-же я виноватъ, въ газетахъ писали вчера, говорилъ Ивановъ отрывистымъ и плаксивымъ тономъ. — Ну, я и сказалъ… а онъ накинулся… дьяволъ точно… задушилъ было… дьяволъ…
— Постойте… куда-же вы… Владиміру Васильевичу надо доложить! крикнулъ Евгенію гувернеръ.
Но Евгеній, не оборачиваясь, не отвчая, вышелъ изъ залы, вышелъ изъ училища, прошелъ нсколько улицъ, добрелъ до своей квартиры, позвонилъ у дверей и… Что было дальше онъ этого не помнилъ. Потомъ ему говорила тетка, что онъ упалъ въ обморокъ, что посл онъ твердилъ въ бреду: «мошенникъ… мошенникъ… въ газетахъ пишутъ…» Олимпіада Платоновна, испуганная, растерявшаяся, послала за докторомъ, за Петромъ Ивановичемъ, попросила Софью създить въ школу, чтобъ узнать, что случилось, и вообще пережила нсколько часовъ такой тревоги, какой ей еще не приходилось испытывать никогда. Она суетилась, бгала изъ комнаты въ комнату, посылала кого-то куда-то, не зная, зачмъ, и все забгала взглянуть, живъ-ли Евгеній. Къ вечеру Евгеній пришелъ совсмъ въ себя, поднялся съ постели, пришелъ, хотя и не безъ труда, не безъ усилія надъ собой, къ чаю въ столовую, гд сидли встревоженные и смущенные Петръ Ивановичъ и Олимпіада Платоновна, которымъ уже были извстны вс подробности несчастной исторіи въ пансіон.
— Простите, ma tante, что я, съумасшедшій, опять встревожилъ васъ, проговорилъ Евгеній упавшимъ, но довольно спокойнымъ голосомъ., длая надъ собой усиліе, чтобы улыбнуться.
Онъ поцаловалъ ея руку и сжалъ дружески руку Петра Ивановича.
— Но, право, отъ такихъ неожиданностей съума сойдти можно, прибавилъ онъ, садясь къ столу. — Ужь лучше-бы батюшка предупредилъ насъ, что ему вздумалось какія-то мерзости длать, а то такъ сюрпризомъ вдругъ слышишь, что твой отецъ мошенникъ и что объ этомъ даже въ газетахъ пишутъ…
По его лицу скользнула горькая ироническая улыбка, его голосъ звучалъ какой-то подавленной, глухой желчью. Онъ былъ не узнаваемъ, онъ словно похудлъ и осунулся за эти нсколько часовъ.
— Вотъ, Петръ Ивановичъ, опять я забылъ ваше правило о возсыланіи благодарностей судьб за то, что хоть не голодаю, обратился онъ къ Петру Ивановичу. — Захотлось еще роскоши жизни, чтобы моего отца мошенникомъ не смли при мн называть!.. Нтъ, видно, у вашей философіи одна нога деревянная, потому она и хромаетъ…
Онъ видимо длалъ надъ собой страшныя усилія, чтобъ ироніей, шуткой заглушить какія-то другія чувства.
— Вы, ma tante, вроятно, все уже знаете? сказалъ онъ Олимпіад Платоновн.
— Да, да, отвтила она печально. — Я пропустила вчера въ газетахъ эту кореспонденцію… Подлогъ векселей… растрата чужихъ денегъ… плутни въ банк… я, право, ничего не поняла…
— Что-же его судить будутъ? спросилъ какъ-бы вскользь Евгеній.
— Да… онъ арестованъ…
— Значитъ теперь хоть что-нибудь да будемъ о немъ узнавать каждый день, проговорилъ Евгеній и вдругъ обернулся къ Петру Ивановичу: — Вотъ когда хорошо-бы убжать на край свта и забыть, что есть газеты, что есть люди, читающіе газеты!..
