Прислушиваясь къ его словамъ, къ его голосу, видно было, что онъ все говоритъ не то, что хотлъ-бы сказать, что онъ напускаетъ на себя топъ какой-то холодной насмшливости; но это едва-ли было ломанье, рисовка своимъ горемъ. Нтъ, юноша, кажется, просто боялся разрыдаться, впасть въ отчаяніе, дойдти опять до полнаго упадка силъ, до нервнаго припадка. Онъ чувствовалъ, что ему было какъ-будто легче, когда онъ шутилъ, иронизировалъ. Ему теперь вспоминались слова Петра Ивановича: «что поневол будешь улыбаться, когда и сегодня бьютъ, и завтра колотятъ».
— Ты боле не зди въ пансіонъ, сказала Олимпіада Платоновна. — Передемъ поскоре куда-нибудь на дачу… подальше отсюда… Можетъ быть, все это такъ кончится… Я завтра-же наведу справки на счетъ его, похлопотать надо, можетъ быть…
Въ эту минуту раздался звонокъ въ передней.
— Софья, Софья, скажите, что я не принимаю… больна… дома нтъ… скоре! быстро проговорила Олимпіада Платоновна.
Софья торопливо направилась въ переднюю.
— Это графиня Марья Всеволодовна прізжала, доложила она черезъ нсколько минутъ. — Говоритъ, по важному длу…
Въ передней послышался новый звонокъ. Потомъ еще.
— А! вс уже узнали! проговорила Олимпіада Платоновна, и въ ея голос послышалась нотка злости.
— Въ Выборг, говорятъ, хорошо жить, вдругъ проговорилъ Петръ Ивановичъ. — Природа тамъ спокойная, здоровая… люди… Ну, да вдь вы по чухонски не знаете, значитъ люди тамъ вс хорошіе…
— Что-жь… въ Выборгъ, значитъ, можно хать, машинально отвтила Олимпіада Платоновна.
— Я тоже на лто освобожусь отъ уроковъ, махну туда съ вами, продолжалъ Петръ Ивановичъ. — И отъ Питера недалеко, и глушь благодатная, а главное люди хорошіе, по русски не говорятъ…
Петръ Ивановичъ долго еще ораторствовалъ въ этомъ тон, но его едва-ли слушали и понимали…
На слдующій день въ газетахъ появились обстоятельные разсказы о поддлк какихъ-то счетовъ и краж общественныхъ денегъ въ крутогорскомъ банк Владиміромъ Хрюминымъ; на третій день въ дом Олимпіады Платоновны было отказано, по крайней мр, десятку постителей, съ соболзнованіями справлявшихся, здорова-ли, не заболла-ли княжна; прошелъ еще день и въ газетахъ появилось сообщеніе, что Владиміръ Хрюминъ былъ только исполнителемъ воли цлой шайки банковскихъ мошенниковъ и что онъ самъ личность мелкая и ничтожная, не способная даже на ловкое мошенничество; въ дом Олимпіады Платоновны опять приходилось отказывать сочувствующимъ старух роднымъ и знакомымъ…
Но къ княжн Олимпіад Платоновн ворвалась все таки Мари Хрюмина, вся раскраснвшаяся, взволнованная, въ слезахъ.
— Что-же это такое, ma tante! Мы опозорены, наша фамилія замарана! воскликнула, всхлипывая, отцвтающая два. — Чмъ-же другіе-то виноваты, чмъ я виновата, что онъ негодяй, что онъ что-то укралъ…
— Да кто тебя, мать моя, обвиняетъ! съ злостью воскликнула княжна.
— Но вдь я ношу туже фамилію! воскликнула Мари Хрюмина, рыдая. — Вс спрашиваютъ: это, врно, вашъ близкій родственникъ? Вс смотрятъ какъ-то двусмысленно, точно сторонятся…
— Ну и ты сторонись! раздражительно посовтовала княжна.
— Но вдь я, ma tante, двушка! воскликнула Мари Хрюмина.
Княжна посмотрла на нее, не то съ удивленіемъ, не то съ ироніей.
— Ахъ, да неужели ты еще не привыкла къ этому, проговорила она.
Но Мари Хрюмина была серьезно встревожена мыслью, что ее, ради ея родственныхъ связей съ воромъ и мошенникомъ, могутъ обойдти женихи.
Въ это время Петръ Ивановичъ и Евгеній неслись уже по желзной дорог въ Выборгъ искать дачу.
— Берите, что попадетъ, лишь-бы скоре отсюда выхать, говорила имъ на прощаньи Олимпіада Платоновна.
— Петръ Ивановичъ, это какая птица подъ крыло голову прячетъ, когда ей грозитъ опасность? спрашивалъ Евгеній у Петра Ивановича.
— А чортъ ее знаетъ, какая! ворчливо! отвтилъ Петръ Ивановичъ. — Вамъ-то что до нея?
— Да такъ, потому вотъ, что мы съ ma tante чуть что случится, сейчасъ свои головы подъ крыло прячемъ…
