— Полноте, ma tante! Это все пустяки! заговорилъ онъ. — Избаловался я, изнжился, — вотъ и все. Мало-ли людей и совсмъ никогда не здятъ никуда и не такъ еще живутъ, какъ я. Отъ этого отвыкать надо, а то, какъ врно говоритъ Петръ Ивановичъ, вчно привередничать будешь, что все есть, а птичьяго молока достать не можешь. Это вдь ужь совсмъ гадко. Я все стараюсь отучить себя…
— Отъ чего? спросила Олимпіада Платоновна.
— Да вотъ отъ этой привычки съ каждой своей болячкой носиться… Я очень радъ, что около меня стоитъ Петръ Ивановичъ. Онъ нтъ-нтъ да и подшутитъ надъ моими привередничаньями, какъ онъ называетъ вс эти охи да вздохи о себ и своихъ горестяхъ…
Въ голос Евгенія звучала какая-то новая нотка; было видно, что въ немъ начинается какая-то внутренняя ломка; онъ начиналъ сердиться на себя за свое малодушіе, за свою слабость, за свою привычку думать только о своихъ мелкихъ невзгодахъ и неудачахъ. Въ этомъ замчалось сильное вліяніе Рябушкина. Но Евгенію не легко было помириться съ философіей Петра Ивановича, заключавшейся, повидимому, въ очень простомъ и логичномъ правил. «Сыты вы, ну, такъ и нечего хныкать, что судьба васъ еще разными сластями не ублажаетъ», говорилъ Петръ Ивановичъ, стараясь разсять мрачное настроеніе юноши. Иногда Петръ Ивановичъ даже подшучивалъ надъ нимъ довольно дко: «ну, это вы зались, несвареніемъ желудка, врно, страдаете отъ объденія, потому и кукситесь да жалуетесь, что и товарищей-то у васъ нтъ, что и фатеръ-то съ мутершей васъ не любятъ, что и окружаетъ-то васъ всякая дрянь. Нтъ, а вотъ поголодали-бы нсколько времени, такъ все-бы это съ васъ соскочило и стали-бы вы объ одномъ думать, какъ-бы пожрать!» Евгеній хотлъ врить этому, онъ сталъ, если можно такъ выразиться, ловить себя на мст преступленія, то есть на жалобахъ на мелкія непріятности, онъ началъ сдерживаться и напоминать себ слова Петра Ивановича: «ваши невзгоды — булавочные уколы, съ которыми сто лтъ прожить можно; вотъ у кого ни крова, ни хлба нтъ, — а, такой человкъ точно можетъ пожаловаться на судьбу, тутъ и недли не проживешь, если кто-нибудь не спасетъ». Евгенію хотлось врить, что это правда; онъ былъ убжденъ, что самъ Петръ Ивановичъ давно увровалъ въ истину этого взгляда. Но дйствительность то и дло колебала твердую ршимость Евгенія признать свою долю самою счастливою долею и вмсто ропота благодарить судьбу за готовый уголъ, за готовый обдъ, не требуя ничего больше, не тоскуя «по роскоши жизни», какъ называлъ Петръ Ивановичъ хорошій семейный союзъ, хорошія дружескія связи, отсутствіе непріятныхъ столкновеній съ людьми и тому подобное. Самое тяжелое испытаніе пришлось пережить Евгенію въ конц весны, когда онъ уже мечталъ только о наступленіи каникулъ, о выход навсегда изъ пансіона Матросова, о поступленіи въ гимназію, про которую Петръ Ивановичъ всегда говорилъ ему: «и тамъ не рай, но все-же дло поставлено и прочне, и правильне, и цлесообразне, чмъ въ этомъ вертеп».
Однажды, сидя въ пансіон въ кружк товарищей съ Валерьяномъ и Платономъ Дикаго, Евгеній былъ пораженъ неожиданнымъ вопросомъ сына комерціи совтника Иванова. Ивановъ съ самаго поступленія Евгенія въ пансіонъ относился къ юнош недоброжелательне, нмъ кто-нибудь другой изъ товарищей, то съ ироніей, то съ завистью, то съ оскорбительнымъ презрніемъ; онъ зналъ, что Евтеній не богатъ, что Евгеній брошенъ отцемъ и матерью, что Евгеній считается лучшимъ ученикомъ школы, что Евгеній не якшается съ товарищами и неодобрительно относится къ ихъ образу жизни; этого было достаточно для Иванова, чтобы питать и презрніе, и ненависть къ Евгенію. Нсколько разъ дло доходило у нихъ до крупныхъ и рзкихъ колкостей и перебранокъ, изъ которыхъ Евгеній выходилъ побдителемъ, благодаря находчивости и той доли мткой дкости, которая все боле и боле развивалась у него въ училищ. Иногда онъ, припоминая все сказанное имъ Иванову, думалъ: «такъ-бы, врно, отвтилъ ему и Петръ Ивановичъ». На этотъ разъ Евгеній ждалъ тоже какой-нибудь непріятной сцены, увидавъ, что Ивановъ подошелъ къ кружку, среди котораго находился онъ, Евгеній.
— А твой отецъ, Хрюминъ, въ Крутогорск теперь живетъ? спросилъ его неожиданно Ивановъ.
Евгеній всегда терялся, когда его спрашивали объ отц и матери. И теперь онъ не хотя сквозь зубы отвтилъ: «да», спша заговорить о чемъ-нибудь другомъ съ окружавшими его товарищами, чтобы остановить дальнйшіе распросы Иванова. Но Ивановъ Продолжалъ:
— Такъ онъ у тебя мошенникъ-то не изъ послднихъ!
Это было сказано рзко, грубо, съ наглымъ смхомъ и притомъ совершенно неожиданно для Евгенія. Евгеній поблднлъ и поднялся съ мста.
— Подлецъ! крикнулъ онъ. — Какъ ты смешь… какъ ты смешь…
Онъ задыхался, приближаясь къ Иванову съ сжатыми кулаками. Онъ едва-ли самъ сознавалъ, что онъ говоритъ.
— Чего не смть-то?.. Мошенникъ такъ мошенникъ и есть! говорилъ Ивановъ. — О немъ въ газетахъ…
