— А вы-то сознаете, что приносите ее, разбирая Державина да Ломоносова? перебилъ его господинъ Анукинъ. — Нтъ, батенька, вы, или хитрите съ собою, стараясь не задавать себ вопроса, велика-ли приносимая вами общественная польза, или тянете эту канитель, называемую честной трудовой жизнью бдняка, потому что у васъ — ну, положимъ, семья любимая на рукахъ, которую вамъ и жаль, и стыдно бросить, разомъ покончивъ со своимъ существованіемъ, при которой и дешевыя папиросы не всегда смешь курить и мимо хорошенькихъ женщинъ нужно проходить съ потупленными глазами, чтобы не соблазниться. Нтъ-съ, бдняки-то, влачащіе такую жизнь или спиваются съ горя съ кругу, или кончаетъ самоубійствомъ, или идутъ во всяческія сдлки, чтобы, наконецъ, выбиться на дорогу, жить, какъ другіе живутъ, не разсчитывая весь вкъ, что и этого нельзя, и то запрещено, и третье недоступно. А вы вотъ погодите: влюбитесь вы, женитесь какъ-нибудь скоропостижно, заведутся дти — посмотримъ, что вы тогда запоете, какъ нужно будетъ и кормить, и одвать, и лчить и жену, и дтей: чорту душу, батенька, продадите, только-бы выбиться изъ нищеты!
Господинъ Анукинъ безнадежно махнулъ рукой.
— И что это монтіоновскія преміи, что-ли, у насъ или гд-нибудь въ Европ даютъ за двственную честность? проговорилъ онъ съ желчной ироніей. — Да вполн честнымъ-то человкомъ только помыкаютъ: и не ко двору-то онъ на житейскомъ базар, и неумытымъ-то онъ да оборваннымъ является на житейскій пиръ. Съ нимъ или неудобно, потому что съ нимъ каши не сваришь, или противно, потому что и грязь, и рубище, и блдное лицо, все это напоминаетъ какое-то memeuto mori, когда другимъ жить хочется. Вы всмотритесь въ жизнь: есть-ли у честнаго бдняка друзья, кром такихъ-же голодающихъ, какъ онъ? можетъ-ли онъ въ случа несчастья разсчитывать на что-нибудь, кром кровати въ больниц или мста въ богадльн? относится-ли кто-нибудь, боле высокопоставленный или боле счастливый чмъ онъ, съ уваженіемъ къ нему? не затрутъ-ли его везд, не оттолкнутъ-ли его везд, куда онъ сунется въ своемъ потертомъ плать? не увидитъ-ли онъ, что всюду распахиваются двери, сгибаются спины не передъ бдною честностью, а передъ богатою ловкостью? Да что тутъ говорить: нтъ у васъ приличной одежды, такъ васъ, хоть вы идеаломъ честности будьте, и на публичное гулянье не пустятъ, и на какомъ-нибудь торжественномъ обд въ честь какого-нибудь проповдника правды мста не дадутъ, и изъ партера театра попросятъ удалиться. Вы, можетъ быть, и честны да видъ-то у васъ карманника, подозрителенъ онъ что-то… Вы опять заговорите о сознаніи приносимой вами общественной пользы? Батенька, не честные люди, а ловкіе люди общественными длами-то ворочаютъ, а честные люди это солдаты, призванные только къ одному: молчаливо и покорно исполнять чужія приказанія и умирать на пол общественныхъ битвъ. Честные бдняки — а кто безусловно честенъ, тотъ всегда будетъ бденъ — везд и всегда во всякомъ дл играли и играютъ одну роль — роль «рукъ» и больше ничего: правящіе умы, создающія головы, распоряжающіяся воли вербуются не изъ ихъ пришибенной среды.
Рябушкинъ пожалъ плечами. Его бсила циничная философія господина Анукина.
— Да, не даромъ вашу братью софистами прозвали, замтилъ онъ.
— Можетъ быть, можетъ быть, проговорилъ господинъ Анукинъ. — Но я людей длю въ вопрос о честныхъ людяхъ на три класса: на простаковъ — эти бываютъ нердко безусловно честными; на фарисействующихъ трусовъ — эти идутъ на компромисы съ жизнью, стараясь обмануть и себя, и другихъ увреніями, что въ компромисы они не вступаютъ, что собой они не торгуютъ, что честность свою они берегутъ, какъ святыню; наконецъ, на откровенныхъ дльцовъ — эти прямо говорятъ, что ихъ честность давно лишилась своей двственности, но что они никогда еще не переступали той границы, за которой начинается уголовщина и кончается право человка не считаться открыто «мошенникомъ». Будущее принадлежитъ только людямъ послдней категоріи… Однако, заболтались-же мы, вдругъ проговорилъ господинъ Анукинъ, допивая послдній стаканъ и потягиваясь. — Пора на боковую.
Онъ позвалъ лакея и потребовалъ счетъ. Просматривая счетъ, господинъ Анукинъ накинулся на лакея, доказывая послднему, что онъ не лъ «бутербродовъ съ свжей икрой» и что «платить за нихъ онъ не станетъ».
— Такъ и скажи Михаилу Ивановичу! Такъ и скажи! Это чортъ знаетъ что такое! Вчно что-нибудь прибавите!
Лакей покорно выслушалъ брань и также покорно проговорилъ:
— Слушаю-съ, Николай Васильевичъ!
Черезъ дв минуты онъ принесъ новый счетъ и господинъ Анукинъ опять сталъ его просматривать.
— Ага! Бутерброды-то убрали! проговорилъ онъ. — Меня, братъ, не проведешь! На другихъ насчитывай, а не на меня!
Затмъ онъ выбросилъ на столъ нсколько бумажекъ и всталъ. Лакей началъ торопливо рыться въ карман, чтобы дать пять рублей сдачи, но господинъ Анукинъ, не обращая на него вниманія, уже направлялся къ выходу. Лакей кланялся сзади его. Два другіе лакея бжали отворить передъ нимъ двери.
