На третій день посл прізда Петра Ивановича въ Петербургъ вечерній поздъ финляндской желзной дороги снова уносилъ молодого человка обратно въ Выборгъ. Петръ Ивановичъ чувствовалъ непривычную усталостъ, тяжесть въ голов, у него, какъ будто посл болзни, ныло все тло. Уснуть, однако, онъ не могъ. Ему вспоминались событія двухъ прошедшихъ дней, какъ какой-то глупый и тяжелый сонъ, неизвстно почему и для чего приснившійся. Вечеръ, проведенный съ господиномъ Анукинымъ у Палкина, потомъ обдъ съ господиномъ Анукинымъ у Бореля, дале попойка и кутежъ съ господиномъ Анукинымъ въ обществ какихъ-то неизвстныхъ мужчинъ и женщинъ, все это проходило передъ глазами Рябушкина, какъ какой-то кошмаръ. Порой Рябушкинъ съ озлобленіемъ бормоталъ: «и какой чортъ дернулъ меня хороводиться съ нимъ!» Порой по его лицу скользила усмшка при воспоминаніяхъ о разныхъ выходкахъ и безобразіяхъ господина Анукина и Петръ Ивановичъ мысленно говорилъ: «а все-таки интересный субъектъ!» Дйствительно, господинъ Анукинъ былъ субъектъ интересный. Онъ походилъ на опьянвшаго на пиру дикаря, почувствовавшаго, что у него въ карман есть груда денегъ, на которыя онъ можетъ купить все, что вздумаетъ. Онъ еще спорилъ, увидавъ въ трактирномъ счет прибавленный лишній «бутербродъ съ свжею икрой», и въ тоже время бррсалъ по пяти рублей «на водку» слуг. Онъ еще хвасталъ имвшимися въ его карман деньгами, какъ мальчишка, впервые имвшій въ рукахъ большія деньги, и въ тоже время умлъ уже кутить и прожигать деньги не хуже самаго опытнаго кутилы. Онъ говорилъ, какъ крайне разсчетливый человкъ, что «онъ беретъ у Олимпіады Платоновны деньги потому, что своихъ денегъ на дло Хрюмина вовсе не желаетъ тратить, такъ какъ он, положимъ, и возвратятся наврное Евгеніею Александровною, но вдь она можетъ внезапно умереть и тогда простись со своими деньгами», но въ то-же время, смотря, повидимому, такъ практически на дло, дйствуя такъ осторожно, онъ бросалъ деньги зря во время попойки и чуть не закуривалъ папиросы кредитными билетами, твердя въ пьяномъ вид всмъ и каждому: «душка, бери у меня деньги!» Онъ высокомрно и небрежно толковалъ о своихъ высокихъ связяхъ, о своихъ крупныхъ длахъ и въ тоже время наивно замтилъ Петру Ивановичу, встртивъ ночью на улиц какую-то подозрительную личность: «вотъ одинъ изъ нашихъ кормильцевъ; я съ защиты такого вотъ жулика жить началъ; плакалъ, батенька, защищая его, ну, и пронялъ одного комерсанта-мошенника, сообразившаго, что если я даромъ такъ плакать умю, такъ за деньги всю камеру слезами затопить могу». Изъ того, что видлъ и слышалъ Петръ Ивановичъ въ эти два дня онъ вынесъ какое-то новое впечатлніе: передъ нимъ былъ мщанинъ, только что попавшій въ дворянство, бднякъ, только что дорвавшійся до денегъ, голодный, только что продравшійся къ столу со всевозможными яствами и винами; наглое самомнніе, безпредльная хвастливость, пусканье пыли въ глаза и задоръ выскочки смшивались здсь съ безшабашностью, съ необузданностью и размашистостью широкой русской натуры; когда эта личность говорила: «вс, батенька, жрать хотятъ», — въ голов невольно шевелилась мысль, что такіе люди чмъ больше жрутъ, тмъ больше чувствуютъ апетита, — волчьяго, неутолимаго, безпредльнаго апетита. Неизвстно почему, при воспоминаніи объ этой личности въ голов Петра Ивановича мелькнули воспоминанія о совершенно противоположныхъ знакомыхъ ему личностяхъ — о нсколькихъ товарищахъ и однокашникахъ, ярыхъ спорщикахъ въ семинаріи, страстныхъ искателяхъ полезнаго дла, людяхъ, ходившихъ чуть не безъ сапогъ и мене всего думавшихъ именно о томъ, что они ходятъ почти безъ сапогъ. Что общаго между ними и господиномъ Анукинымъ? Разв только то, что и они были горячими спорщиками, что и они проповдовали цлый философскія системы, что и они вдавались теоретически въ такія-же крайности, какъ господинъ Анукинъ, съ тою только разницею, что все казавшееся господину Анукину блымъ они, вроятно, признали-бы чернымъ и все казавшееся имъ блымъ непремнно было-бы названо имъ чернымъ; наконецъ, была у нихъ и у господина Анукина еще одна общая черта: господинъ Анукинъ думалъ, что будущее принадлежитъ людямъ его сорта; они думали, что будущее принадлежитъ имъ или, врне сказать, тмъ бднякамъ, вопросъ о которыхъ боле всего занималъ ихъ. Размышляя такимъ образомъ, перескакивая съ предмета на предметъ, Рябушкинъ невольно пожалъ плечами и подумалъ: «посл этихъ безобразій чортъ знаетъ какая ерунда лзетъ въ голову». Но тмъ не мене его голова продолжала работать все въ томъ-же направленіи и помимо его воли возникали вопросы, какъ онъ самъ устроитъ свою жизнь, куда примкнетъ въ будущемъ, затянется-ли въ этотъ омутъ безшабашнаго прожиганія жизни, увлечется-ли до самозабвенія какой-нибудь высокой идеей, на служеніе которой отдастъ вс силы, всего себя, вс личныя радости и наслажденія или потянетъ лямку жизни, какъ ее тянутъ тысячи людей, стараясь сохранить хотя пасивную честность, заботясь свить себ уютное гнздо на заработанный упорнымъ трудомъ грошъ, наслаждаясь семейнымъ счастіемъ и прилагая вс старанія, чтобы выростить добрыхъ, честныхъ и способныхъ къ труду дтей? Какой-то внутренній голосъ подсказывалъ ему, что онъ недостаточно циникъ для исключительнаго служенія мамону и недостаточно врующій для подвижничества во имя идеи, и тотъ-же голосъ иронически нашептывалъ ему: «ужь гд вамъ, мщанамъ, подняться выше мщанскаго счастья!..» Петръ Ивановичъ сердито хмурился и ругалъ въ душ встрчу съ господиномъ Анукинымъ. «Вчно такъ, перепьешь, а потомъ и во рту горько и въ голов сумбуръ. Еще хорошо, что я рукъ ему, кажется, не цловалъ, а то вдь всегда чортъ знаетъ до какихъ нжностей допьешься!» ворчалъ онъ съ неудовольствіемъ, подъзжая къ Выборгу.
