— Потому-то ты, врно, все и хохочешь, замтилъ Евгеній.
— Да, да, потому! отвтила быстро Оля, — Вдь такъ и надо, Петръ Ивановичъ, не правда-ли? Пусть ma tante развлекается, пусть не тревожится, что и вс кругомъ нея скучаютъ, пусть хоть улыбнется, слыша смхъ…
— Ну, въ философію пустилась! сказалъ Евгеній. — Просто потому смешься, что не можешь не смяться.
Ольга взглянула на брата и расхохоталась.
— Ну да, ну да, не могу не смяться! вдругъ проговорила она и, крикнувъ «побжимъ», потащила его за собою.
Ея громкій смхъ раздавался въ чистомъ воздух.
— Петръ Ивановичъ, что-жь вы-то? кричала она Рябушкину. — Догоняйте!
Волей-неволей онъ побжалъ за шалуньей, увлекшей за собой брата.
Набгавшись и заставивъ набгаться своихъ спутниковъ, Оля отдыхала съ ними въ парк барона Николаи на берегу залива и болтала безъ умолку.
— А я думаю скучно становится, какъ объ институт вспомните, куда надо скоро отправиться? замтилъ между прочимъ Петръ Ивановичъ.
— Нисколько! нисколько! возразила она. — Меня въ институт вс любятъ, вс любятъ… И потомъ чинно такъ, серьезно сидишь и занимаешься вс дни и ждешь пріемнаго дня: придетъ онъ и начинаешь выжидать ma tante, Женю, васъ… Ахъ, какъ сердце бьется, бьется, когда скажутъ: «бутошка, къ теб пришли!..» Меня, Петръ Ивановичъ, «бутошкой» зовутъ… это, Петръ Ивановичъ, уменьшительное отъ слова «бутонъ»… У насъ у всхъ свои клички: «козявкой» одну зовутъ… класную даму одну зовутъ «привидніе»…
Оля вдругъ захохотала.
— Петръ Ивановичъ, и вамъ дано у насъ названіе, сказала она.
— Мн? спросилъ съ улыбкой Петръ Ивановичъ.
— Да! Васъ сперва «Аполономъ» назвали, потому что вы хорошенькій — и въ васъ одна моя подруга влюблена, а я сказала, что Аполонъ былъ такой большой, большой и носъ у него прямой, прямой, точно онъ въ трубу трубитъ, и назвала васъ «Кудрявичемъ»… знаете, у Кольцова есть псня Лихача Кудрявича, вотъ я васъ въ честь его и назвала, потому что вы на него какъ дв капли воды похожи…
— А вы его видли? спросилъ, смясь, Рябушкинъ.
— Не видла, а знаю, что онъ такой… Ужь это врно.
— А меня какъ прозвали? спросилъ Евгеній.
— Я никому не позволила дать теб кличку и сама, сама назвала тебя моимъ «рыцаремъ». Такъ тебя и зовутъ!.. Оля шаловливо провела рукой по лицу Евгенія и вдругъ совсмъ серьезнымъ голосомъ заговорила:- Ахъ, а какъ я сердилась, какъ я плакала, когда ma tante двицы назвали «Croquemitaine»! Я одной, Мари Кошевой, всю руку изщипала, пока она не отказалась отъ своихъ словъ и не попросила пощады. Ma tante никогда, никогда не была croquemitaine. Это Богъ такъ сдлалъ, что у нея такая фигура, а она не виновата… О, грхъ смяться надъ людьми за то, что они некрасивы, мы вс будемъ некрасивы потомъ, подъ старость… Да ma tante совсмъ и не некрасива… Вы, Петръ Ивановичъ, замчали, какіе у нея глаза, когда она ласкаетъ: добрые, добрые и такъ и заглядываютъ въ тебя… Ахъ, еслибы у меня были такіе глаза! вздохнула Оля.
Вс разсмялись.
— Нтъ, право! возразила Оля. — А что у меня? — голубые кружки, точно вотъ когда соберутся тучи, а изъ нихъ и выглянетъ синій кружочекъ неба… Нтъ, у ma tante чудесные глаза: разсердится она — и потемнютъ они, какъ ночь… А я…
Оля вдругъ нахмурила лицо.
— Ну! какіе у меня теперь глаза? спросила она.
— Все такіе-же, отвтилъ Петръ Ивановичъ.
— Смющіеся, сказалъ Евгеній.
Оля вздохнула.
— Да, вотъ даже и разсердиться не умю! проговорила она съ наивною грустью.
Не прошло и минуты, какъ она уже тормошила брата и Петра Ивановича, приглашая ихъ побгать.
