Особенно часто началъ онъ проводить цлые часы съ нею въ послднее время, какъ-то инстинктивно ощущая потребность оторваться отъ думъ объ отц, о матер, о разныхъ Дикаго и Хрюминыхъ. Въ немъ все сильне и сильне пробуждалось желаніе уврить самаго себя, что ему нтъ никакого дла до всхъ этихъ людей, что онъ отрзанный отъ нихъ ломоть, что и въ будущемъ они не придутъ къ нему, если онъ самъ съуметъ избжать ихъ, не вспоминать о нихъ. Въ описываемый нами день, эта мысль еще сильне утвердилась въ голов Евгенія, когда онъ узналъ, что его отецъ не будетъ боле безпокоить княжну и что его мать ни въ чемъ не нуждается, живетъ счастливо и совсмъ забыла о немъ, о своемъ сын. Съ этого дня, еслибы присмотрться поближе къ Евгенію, можно было бы замтить въ юнош какую-то перемну: онъ словно ожилъ, сталъ веселе, искалъ веселья и чаще всего говорилъ о будущемъ — о гимназіи, о посщеніяхъ Оли въ институт, о визитахъ къ Петру Ивановичу, о томъ, что онъ хотлъ бы бывать чаще въ театр зимою, о чемъ и думалъ попросить тетку. Въ немъ явилось инстинктивное желаніе забыть все прошлое и жить будущимъ; какой-то тайный голосъ шепталъ ему: «твоя жизнь впереди и надо думать о ней». По странной случайности въ эти же дни и у Петра Ивановича въ душ происходила извстная тревога: два дня кутежа и бесдъ съ господиномъ Анукинымъ не прошли даромъ для Рябушкина. Мы уже сказали, какія странныя мысли роились въ голов молодого человка, когда онъ, усталый и невыспавшійся, возвращался изъ Петербурга въ Выборгъ. Внезапный кутежъ встряхнулъ его и навелъ на мысль: «съ чего это я пропьянствовалъ два дня и съ кмъ еще, съ первымъ встрчнымъ пошлякомъ?» За этой мыслью послдовала другая: «да и вообще съ чего я длаю то или другое?» Петръ Ивановичъ какъ-то невольно, подъ вліяніемъ покаянія за кутежъ, а можетъ быть, и подъ вліяніемъ толковъ господина Анукина о честныхъ людяхъ вообще и о немъ, Петр Иванович, въ особенности, задумался надъ вопросомъ: «какъ онъ живетъ, куда стремится, какимъ путемъ идетъ къ своей цли?» Отвтъ вышелъ крайне печальный. До сихъ поръ Петръ Ивановичъ жилъ изо дня въ день и плылъ впередъ, какъ лодка безъ кормчаго и безъ руля, по теченію, по втру. Почему онъ взялъ первое попавшееся частное мсто гувернера и учителя у княжны, не подумавъ, что лучше пристроиться мене выгодно, но боле прочно? почему потомъ онъ опять таки взялъ первое-попавшееся казенное мсто учителя, не заботясь объ увеличеніи заработковъ, о какихъ нибудь связяхъ, о какомъ нибудь боле широкомъ и боле полезномъ приложеніи своихъ знаній? Во всемъ этомъ вовсе не было какого нибудь безкорыстія, а была простая распущенность, было какое-то разгильдяйство: что само плыветъ въ руки, то и берется, а за чмъ надо самому протянуть руку, то и проплываетъ мимо. Такъ далеко не уйдешь: ни другимъ не принесешь пользы, ни себ не принесешь выгоды. Таже самая распущенность и тоже самое разгильдяйство было и въ нравственномъ отношеніи: Петръ Ивановичъ самъ по себ не былъ ни развратникъ, ни кутила, ни пьяница, но онъ могъ и развратничать, и кутить, и пить, если подвертывался сердечный человкъ, склонный и къ разврату и къ кутежу, и къ пьянству. «Зайдемъ, братъ, выпить!» съ этой фразы начинались экскурсіи съ какимъ нибудь сердечнымъ человкомъ въ «злачныя мста», въ «мста, гд раки зимуютъ», въ «мста утоли мои печали,» въ мста, куда безъ сердечнаго человка Петръ Ивановичъ могъ, безъ всякаго насилія надъ собой, не заглядывать по цлымъ мсяцамъ. Посл этихъ экскурсій, потративъ много денегъ, чувствуя тяжесть въ голов, ощущая какую-то нравственную гадливостъ, Петръ Ивановичъ обыкновенно если не каялся, то дулся на себя и даже не безъ дкой ироніи, приглаживая передъ зеркаломъ волосы, замчалъ мысленно: «хороша рожа сдлалась, истинно гоголевскаго педагога физію пріобрлъ!» Но «рожа» принимала черезъ день старое, обычное выраженіе, мысль поглащалась будничными интересами, жизнь принимала обычное теченіе — и экскурсія со всми ея мерзостями забывалась до новаго «прорыва». Теперь было не то: слишкомъ ужь гадокъ былъ встртившійся сердечный человкъ, слишкомъ ужь внезапно было сближеніе съ нимъ. «Этакъ вдь, пожалуй, первый встрчный карманникъ пригласилъ бы, такъ я и съ нимъ, благо, первую рюмку въ глотку опрокинулъ, на брудершафтъ пошелъ бы», озлобленно думалъ Рябушкинъ. «И еще на его счетъ кутилъ-то и пьянствовалъ, этакая мерзость!» продолжалъ онъ бичевать себя. «Правду Софья Ивановна говорила, что неряха я, — неряха и есть во всхъ отношеніяхъ». Отъ этихъ мыслей какъ-то невольно перешелъ Петръ Ивановичъ къ думамъ о томъ, что пора начать жить посерьезне, построже относиться къ себ, боле дятельно, боле активно идти къ цли, а то, пожалуй… И въ голов промелькнула мысль, что ужь если онъ самъ уже сошелъ или случайности столкнули его съ того пути, по которому идутъ вполн безкорыстные служители идеи, великіе подвижники, отдающіе себя всецло одному служенію ближнимъ, то нужно, по крайней мр, не забирать все дальше и дальше въ ту трясину, гд по горло въ грязи вырываютъ лично для себя и только для себя клады разные господа Анукины. «Хоть бы на золотой середин-то удержаться, думалось Петру Ивановичу, — а если зря идти куда втеръ дуетъ, такъ и съ этой дорожки собьется». Вроятно, подъ вліяніемъ этихъ мыслей, корда Евгеній начиналъ заговаривать съ Петромъ Ивановичемъ о гимназіи, объ ученьи, Петрр Ивановичъ отвчалъ ему:
