Она была совершеннымъ ребенкомъ, живымъ, шаловливымъ, съ неисчерпаемымъ запасомъ веселости и ласки. Не даромъ Евгеній говорилъ про нее: «Счастливая Оля, она не знаетъ еще никакого горя. Она давно забыла, что насъ бросили отецъ и мать; она, кажется, забыла даже, что они когда-то существовали. И хорошо, что она въ институт, туда къ ней, вроятно, не дойдутъ никакіе слухи, никакіе толки о нихъ». Петръ Ивановичъ, говоря про нее, сравнивалъ ее съ чистою страппцею, на которой можно написать все, что угодно. Они были правы: Оля попала въ домъ княжны очень маленькой, ни о чемъ еще не думавшей двочкой; первыя куклы и первыя ласки въ дом княжны вытснили изъ ея памяти всякія воспоминанія о жизни въ родительскомъ дом; находясь постоянно среди женщинъ, занимаясь мене серьезно, чмъ ея братъ, ласкаясь ко всмъ и обласканная всми, она жила той дтской жизнью, которая наполняется гораздо больше игрушками, чмъ серьезными думами. О Евгеніи, который былъ и старше, и впечатлительне, и болзненне сестры, больше заботились, съ нимъ больше разсуждали, а на нее больше смотрли, какъ на ребенка: ей дарили игрушки, ее цаловали, гладили по головк и говорили: «ну, теперь ступай играть!» И она играла, училась, росла, какъ ростетъ дерево на хорошей почв, подъ грющими лучами солнца. Сперва съ нею не говорили объ отц и матери просто потому, что она сама не заговаривала, не вспоминала про нихъ; потомъ, видя ея беззаботное счастье, близкіе люди начали заботливо избгать всякихъ разговоровъ объ этихъ личностяхъ уже потому, что имъ было и совстно, и жалко смутить этотъ чистый миръ дтской души. Развитіе Оли было далеко не такимъ, какъ развитіе Евгенія. Когда онъ читалъ Донъ-Кихота, она играла въ куклы; когда Петръ Ивановичъ перечитывалъ съ Евгеніемъ Пушкина, Лермонтова, Некрасова, — она слушала изъ устъ гувернантки нравственные разсказы «о неряшливомъ мальчик и благовоспитанной двочк»; когда Енгеній задумывался надъ вопросомъ: «можно-ли врить въ людскую любовь, когда даже отцы и матери не любятъ своихъ дтей?» — Оля бросалась всмъ и каждому на шею, потому что вс открывали ей объятія, говоря: «какое это прелестное дитя!» Евгеній всегда очень любилъ Ольгу — не даромъ-же она дала ему названіе своего рыцаря! — но только въ послднее лто онъ вполн сознательно почувствовалъ, какое благотворное вліяніе оказываетъ она на него: она была единственнымъ существомъ, напоминавшимъ ему, что и онъ почти еще ребенокъ, что въ его возрастъ нужне всего безпечныя игры, веселый смхъ. Она умла растормошить его, отвлечь отъ думъ и отъ книгъ, затянуть въ игру, заставить его бгать въ горлки, играть въ серсо. Инстинктивная потребность быть ребенкомъ еще не умерла окончательно въ Евгеніи, не смотря на всю ложность хода его развитія, но въ тоже время въ самомъ Евгеніи все рже и рже, безъ посторонняго толчка, появлялись эти порывы шаловливости ребячества, беззаботной веселости, и тутъ-то и являлась Оля со своими неисчерпаемыми шалостями, шутками, играми. Евгеній отдыхалъ съ нею и все сильне и сильне привязывался къ ней.
