В часть Саблин попал вовремя. За плечами болтался пустой сидор, и он чувствовал себя таким же, полностью опустошенным, высосанным досуха. Он получил от Нины столько, сколько смог и даже больше, пытаясь за эти жалкие три дня наесться на будущее, восполнить грядущую нехватку женского тепла.
— Явился, кот блудливый, — выдал Шубин вместо приветствия. Он был в своем крохотном кабинете, весь обложенный какими-то папками, бумажками, тетрадями. — Ну ты, Витя, стахановец. Это как же нужно было уработаться, чтобы, тута, за три дня на лице одни глаза остались?
— Старался… — со скромным видом ответил Виктор.
— Старался он тута… Да ты сейчас похож на спущенный воздушный шарик. А часы где? Что, все в дырку ушло? — Шубин захохотал. — Стоило оно того?
— Стоило, Дмитрий Михайлович. Спасибо за увольнительную.
— Ха. Спасибо! Теперь отрабатывать будешь, — комполка с хрустом потянулся, — чтобы сделал свое звено лучшим в полку! Понял?
— А инструктора там есть? — Виктор глянул на гору папок с личными делами летчиков, лежащих на командирском столе, вытянул руку, словно попрошайка, — давайте их мне! Тогда сделаю!
— Раскатал, тута, губу, — снова засмеялся Шубин, — запросы прям как у меня. Скромнее надо быть, Витя, скромнее. На все про все, нам дают по десять часов на машину. По сравнению с прошлой весной это, тута, много. Для того чтобы сколотить крепкий полк – мало. Занятия будут, все как обычно… но ты своими все равно займись дополнительно. Чтобы я потом за тебя не краснел. Программа подготовки уже утверждена, так что, тута, больше на теорию напирай. Ладно. Вали, тута, отсюда, не до тебя.
С этого дня события завертелись с угрожающей быстротой. В обед прибыли остатки летного и технический состав полка и Палыч долго мял в объятиях своего бывшего командира. От обилия знакомых лиц кружилась голова: Соломин, Синицын, Гольдштейн, Шаховцев, Пащенко. Он обнимался со знакомыми, радостный от встречи хлопал по спинам, веселился. И вдруг увидел Таню.
Она стояла одна, на проторенной в снегу тропинке, в хорошо подогнанной шинели, раскрасневшаяся от мороза, красивая. Он подошел, спросил недобро:
— Здравствуй, Таня.
Она чуть дернула шеей, прищурилась. — Здравствуй… Витя.
— Ты ничего не хочешь мне сказать? — спросил он.
— А может, ты мне расскажешь? — зашипела вдруг она. — Как в любви мне признавался, а сам в это время по б…м бегал. Как пропал и даже строчки не оставил. Я как дура…
— Это кто еще пропал? — задохнувшись от возмущения, перебил ее Виктор, — уехала неизвестно куда, даже попрощаться не зашла.
— Я записку оставила, не могла зайти никак. А ты мне врал все время. Скажи еще, что по девкам не бегал.
— Да не бегал я никуда, — возмутился он, — ты лучше дядю своего спроси, куда это я пропал. Он все расскажет. И записку я не получал.
— Опять ты врешь, — как-то неожиданно поникнув, грустно выдохнула она. — Дядю зачем-то приплел. Мне про тебя все рассказали, так что можешь не стараться. Ты теперь для меня пустое место. Дай пройти.
Он посторонился. Она прошла рядом, гордо задрав голову и обдав ароматом духов, ослепительная, грустная, чужая. Виктор длинно сплюнул ей в след. Оправдываться было бесполезно, да и просто лень. Трехдневные кувыркания с Ниной позволяли относиться ко всему совершенно равнодушно. Хотя и было над чем поразмыслить.
В тот же день в полк прибыл командир третьей эскадрильи. Был он, по летным меркам, уже немолод для своего капитанского звания, плотный, с совершенно лысой головой. На приветствие Виктора, он сунул ему руку с короткими, толстыми пальцами, представился. — Егор-ров, — голос у комэска оказался басовитый, с нажимом на "р". Виктору он показался человеком спокойным, рассудительным, в общем, оставил о себе приятное впечатление. Как моментально разнесло солдатское радио, комэск на фронте еще не был. Штурманом эскадрильи назначили Лешку Соломина. Был еще старший сержант Демченко, один из немногих рядовых пилотов, уцелевших в Сталинградской мясорубке крайнего тура полка. Остальными летчиками эскадрилье предстояло еще обрасти.
