— Иди, конечно. Он уже на ногах, почти бегает, — Аня потянулась, держась за спину. — А я пока покушать приготовлю. Ты наверняка проголодался после такого трудового подвига, девчонки тоже голодные, да и сын скоро притащится.
— Отлично. Как там, кстати, наши… спасённые? — спросил я, глядя на скачущих по двору дочерей. В голове всплыли бледные, испуганные лица детей из каравана, их странные, молчаливые матери. — Отошли от шока? Говорить начали?
Лицо Ани сразу потемнело. Она отвела взгляд, начала перебирать что-то в сумке.
— Чего? — насторожился я. — Я что-то не то сказал?
— Да нет… — она махнула рукой, но голос звучал устало и раздраженно. — Всё то. Просто день сегодня тяжелый, устала… А женщины… они на карантине пока. В школьном спортзале. Сергей Алексеевич распорядился — недельку хотя бы поживут отдельно, привыкнут к месту, окрепнут… осмотрятся…
— Вы что, даже не осматривали их? Медицински? — удивился я.
— Нет, — ответила Аня резко. — Они всего боятся, дико нервничают, когда кто-то чужой приближается. Дети особенно. Решили — пусть отдохнут, успокоятся. Не будем же мы силой тащить? Им и так… — она не договорила, но жест был красноречив: досталось.
— Ну ясно, — кивнул я, чувствуя, как легкое утреннее настроение куда-то уходит. — Тогда всё, пошёл. — Поцеловал её в щеку, всё ещё пахнущую больницей, и вышел из дома. Внешне — в отличном настроении. На душе — какой-то осадок.
Ведь если не присматриваться, и правда — ничего не изменилось. Тот же дом, тот же двор, те же яблони. Те же улицы: Советская, Мира, Колхозная. Те же покосившиеся заборы, те же столбы с проводами, подстанция на углу, скамейки в скверике у ДК.
Но стоило сделать шаг за калитку и оглядеться повнимательнее, как картина менялась. Резко. Половина домов стояла с забитыми окнами, с заросшими бурьяном палисадниками, с почерневшими от сырости воротами. Их хозяева-дачники остались там. В прошлом. Другие дома, где жили теперь постоянно, хоть и были ухожены, но больше напоминали крепости: высокие заборы с колючей проволокой поверху, на окнах — не занавески, а массивные ставни, часто с кованными решетками. На многих крышах торчали жерди с пропеллерами самодельных ветряков — символ новой, автономной жизни. И главное — тишина. Гнетущая. Ни детских криков на пустых площадках, ни гудков машин, ни музыки из окон. Людей на улицах — кот наплакал. Те, кто попадался, шли быстро, целенаправленно, с оружием или сумками, озираясь. Машины — только патрульные «буханки» или УАЗы, медленно ползущие по улицам, как броненосцы по враждебной акватории. А если пройти до конца улицы и свернуть к выезду, открывался вид на пост: высоченная вышка из бревен с маленькой будкой наверху, где день и ночь дежурил наблюдатель с биноклем и рацией.
Так что состояние «приподнятого настроения» испарилось быстро, как сырость починеного мною бака. В голову лезли обрывки вчерашних разговоров с Леонидом, с Сергеем Алексеевичем, лица пленниц, тело Аркаши под брезентом. Мысли путались, цеплялись друг за друга, обрастали тревожными домыслами, перерождались в смутные опасения и в конце концов тонули в усталой пустоте, вытесняемой более насущным.
К заданной цели я добрался без приключений. Только уткнувшись в запертую изнутри калитку соседского дома, с досадой вспомнил, что у нас смежные участки и можно было пройти через огород. «Зато прогулялся», — утешил я себя, стуча кулаком в твердое дерево.
Калитку открыл Егор, старший сын Андрея.
— Привет, дядь Вась, — кивнул он, пропуская меня во двор. Лицо серьезное, как у взрослого. — Отец дома, вон он, баню подтапливает.
Егор — невысокий и коренастый парнишка, ровесник моего сына, но за счёт широких плеч и недетской серьезности на лице выглядит много старше, если не знать что ему семнадцать, его можно легко принять за взрослого. Хотя в нашей теперешней жизни оно так и есть. Вчерашние подростки давно тянут полноценную мужицкую лямку, да что говорить, на их плечи возложено столько всего, что не всякий взрослый сдюжит.
Вот и сейчас, жмёт руку — что медведь лапает, а вроде и не старается особо.
Андрей возился у печки, подбрасывая в топку тонкие поленья. Только затопил, дымок вился лениво.
— Что, голова бо-бо, попариться решил? — окликнул я его, поднимая с земли здоровенное полено и добавляя его в аккуратную поленницу под навесом. Подошел ближе, протянул руку. — Гляжу, полегчало?
— Есть немного, — ответил он, крепко пожимая мою ладонь. Улыбнулся, но лицо было еще бледным, осунувшимся. Щеки впали, вокруг глаз круги. И двигался осторожно, без привычной размашистости. Попав домой после контузии, первым делом — конечно, баня. Русский ответ всем болезням.
— Не рановато тебе еще париться-то? А? Андрюха? — спросил я, оценивая его состояние.
— Не… в самый раз, — отмахнулся он, подбрасывая еще щепы. — Баня — наше всё! Жар костей не ломит!
Тут я спорить не стал. Сам знаю силу пара и веника. Но голова… Штука коварная. По себе помню, как после сотряса неделю шатало. Но Андрей упертый. Раз решил — хоть кол на голове теши.
— Ну смотри, дело твоё, только без фанатизма.
